Страница 80 из 156
Глава 3
Шахматная секция занимает задний зал старого клуба железнодорожников. В коридоре пахнет мокрыми пальто, пивом и вонючей мастикой для пола. Мастика – точно такая же, как у нас, но вот вкусный запах свежего пива заметно отличает здешние клубы от советских. Для людей и удовлетворения их потребностей здесь сделано явно больше, чем в СССР.
У нас бы, правда, больше пиво пить ходили, чем играли, стал бы шахматный клуб местом для своих избранных.
За шестью столами играют взрослые, за двумя – дети. Первым делом у ближнего окна я вижу тех самых стариков из Гроссер‑гартена, железнодорожника в форменной фуражке без кокарды и белоусого Отто со слуховым аппаратом. Железнодорожник замечает меня первым и предупреждает остальных.
– К нам стратегия по‑русски пришла! – объявляет он по‑немецки. – Прячьте фигуры, сейчас вам правильно объяснят любое поражение.
Отто прикладывает ладонь к уху.
– Кто там пришёл?
– Тот русский! – громко сообщает ему бывший железнодорожник.
– Который проигрывает специально? – слышу я до глубины души удивляющий меня вопрос от Отто.
«Когда они успели рассмотреть нашу с Аникиным партию? – вот что мне решительно непонятно. – Или потом подошли поглядеть?»
– Других сюда не пускают. Только тех, кто проигрывает в шахматы немцам!
– Он всего один раз проиграл, – вспоминает старик.
– Поэтому мы ещё не знаем, нарочно ли, – сомневается сам железнодорожник.
За соседним столом весело смеются на их слова. Я кланяюсь обоим столам и иду дальше.
В Союзе при клубах железнодорожников спорили бы громче, чай наливали бы слаще, а фигуры хранили в коробке, где прежде лежали конфеты. Здесь доски пронумерованы, часы выдаются под подпись, даже пиво свободно разносят к столам. Разница сохраняется до первой спорной позиции, после которой упрямые старики везде становятся такими же самыми соотечественниками.
Майор Рат ждёт меня в дальнем углу под фотографиями клубных чемпионов. Формы на нём нет, серый костюм сидит хорошо, но носится уже давно, галстук он ослабил, верхнюю пуговицу рубашки расстегнул. Лет сорок пять, редеющие тёмные волосы, нос человека, которого часто видели с рюмкой, но к нему прилагаются совершенно трезвые глаза. Перед ним стоят доска, часы, раскрытая папка, бутылка минеральной и две маленькие стопки. Одна уже пустая.
Сначала он смотрит на часы, потом закрывает папку и наконец поднимает голову, встречая меня.
– Четыре минуты, – говорит он по‑русски. – Я уже успел проиграть сам себе и потребовать реванша.
– На подстанции не держал контактор, – объясняю я опоздание. – Пришлось задержаться на работе.
– Починили контактор?
– Да.
– Тогда опоздание уважительное. Разведчики, бросающие подстанцию ради встречи, не слишком надёжны. Инженеры, наоборот, иногда бывают полезны, – не понятно, шутит он сейчас тихим голосом или говорит всерьез.
Он поднимается и протягивает руку.
– Мартин Рат.
– Андрей Соболев.
– Это я уже проверил первым делом.
Рукопожатие у него короткое и сухое. К тому времени, когда я сажусь, фигуры стоят по местам белыми ко мне, а стрелки часов выровнены.
К столу подходит официантка с подносом. Полная женщина лет пятидесяти, волосы собраны под белой наколкой, на подносе четыре кружки с пивом и тарелка с бутербродами.
– Хильда, русскому чай, – говорит Рат по‑немецки. – Крепкий.
– Русский сам говорить умеет, наверно, – отвечает она. – И чай у нас всегда один, хоть для русского, хоть для саксонца, хоть даже для приезжего пруссака.
– Тогда два одинаковых чая, – быстро меняет заказ Рат.
– У тебя есть уже минералка, – спорит с ним официантка.
– Поэтому второй чай мне не нужен. Но, раз ты настаиваешь, тогда неси! – вступает с Хильдой в привычную, как видно, пикировку Рат.
– Я ни на чем не настаиваю, так что обойдешься! – смеется Хильда.
Она выразительно смотрит на пустую стопку, забирает её и уходит, по пути расставляя кружки на другие столы. Рат провожает стопку с явным сожалением, но слишком заметным, чтобы быть настоящим.
– Здесь считают, что я всерьез пью, – говорит он.
– Вы даете им ошибаться только по вечерам? – становится интересно мне. – Когда играете в шахматы?
– Вообще никогда не мешаю. Чужие ошибки – единственная статья снабжения, где дефицита никогда не бывает.
Он поворачивает доску белыми ко мне еще раз.
– Начинайте, герр Соболев. Проведем время нашего разговора с большой пользой.
Я двигаю пешку от ферзя. Рат отвечает конём, затем ставит пешку на e6. После моего третьего хода выводит слона на b4 и прижимает коня к королю.
– Нимцович так советует, – говорит он. – Ваш шифровальщик его тоже любит?
Рат произносит фамилию, не понижая голоса, но все остальное говорит заметно тише. За соседним столом никто не поднимает головы, для них Нимцович остаётся просто шахматным автором.
– Теперь уже весь город знает, что именно он любит, – вздыхаю я.
– Город не весь. Пока только три разведки и машинистка вашего представительства, – весьма точно замечает Рат.
«Надо же, братья по оружию уже знают про Аникина с Надей?» – успеваю удивиться я и делаю контрвыпад:
– Значит, Бернер был все же не ваш агент.
– Я бы точно не обещал человеку книгу, которой у меня нет под рукой, – откровенно говорит Рат.
Мы делаем ещё по два хода. Рат играет быстро. Руку от фигуры убирает прежде, чем нажимает часы, хотя партия дружеская и никто, кроме него, во всем зале за временем не следит. Турнирная привычка у него явно старше нынешней службы.
Первые десять минут мы почти не разговариваем. За стеной хор добирается до конца куплета и начинает сначала. У детского стола отец шёпотом объясняет сыну, почему нельзя возвращать фигуру на прежнее поле после сделанного хода. Сын внимательно слушает, не убирая пальцев с коня, которого уже поставил обратно.
Рат записывает сделанные ходы на узкой карточке, останавливает часы и встаёт.
– Продолжим в комнате для разбора. Эмиль с полным основанием считает, что русские мешают ему как следует сосредоточиться, – предлагает майор.
– Я считаю, что ты сам мешаешь, – отзывается от окна Эмиль, не поднимая головы.
– Видите. Здесь всё слышат.