Страница 79 из 156
До конца смены мы проверяем ещё две секции и готовим акт. Без четверти шесть Дима кладёт палец на одну строку и ждёт, пока я сам увижу, что номер на схеме не совпадает с биркой кабеля. Ошибка моя, поскольку в обозначениях двух одинаковых двигателей я переставил цифры, а затем перенёс их во все три экземпляра расчёта.
– Завтра перепишем, Николаич. Сейчас всё равно никто не станет читать, – говорит он, намекая, что лишнего времени нет.
– Один экземпляр утром уйдёт в цех, – возражаю я.
– Я заберу его у диспетчера утром первым делом.
Если выйти сейчас, до клуба можно добраться без спешки и войти к Рату минута в минуту. Встреча с человеком из Главного управления А важнее двух перепутанных цифр, тем более неисправность уже устранена.
Довод звучит убедительно, пока я не вспоминаю, что утром диспетчер приходит раньше Димы. За неверным номером отправят электромонтёра, тот откроет не тот шкаф, снова сверится с биркой и потеряет полчаса. Ничего непоправимого не случится, но чужое утро начнётся с моей ошибки и закончится объяснением, почему её не исправили вечером.
– Ты вези билеты, – говорю я. – Здесь закончу сам.
Дима смотрит на часы, потом на меня. Спрашивать, куда я собираюсь после смены, он не станет. За последние дни он привык получать ответы только на те вопросы, которые действительно задал. Дима собирает инструменты, оставляет мне ключ от шкафа и уходит искать Аникина.
Расчёт приходится исправлять не только на моём кульмане. Один экземпляр уже лежит у диспетчера, второй остался в мастерской рядом с журналом ремонта. Я прохожу тем же путём, которым несколько часов назад ходили Дима и Карл, возвращаю листы и ставлю подпись возле каждой поправки. После разговора с Гурьевым мне особенно ясно, сколько неприятностей начинается с решения исправить всё позднее.
Пока я переписываю последнюю строку, мир понемногу возвращается к обычным размерам. Двигатель может сгореть независимо от тайных касс, наружного наблюдения и года, который я помню совсем другим. Люди ждут исправной вентиляции, театральных билетов, зубного врача и конца смены. Ни один из них не собирается становиться частью моей операции. Их день не становится менее важным только потому, что я знаю о нём меньше, чем о Биндере.
У проходной фрау Хенниг отмечает время моего ухода и напоминает про чистый бинт, который я так и не взял. Дима уже уехал с билетами и цветами, Карл вернул подписанный бланк на склад, а рабочие всё ещё пытаются выровнять первомайское полотнище. Теперь короче оказывается правая верёвка. Никто уже не помнит, кто её менял и с чего все вообще началось.
До Фрёбельштрассе я еду трамваем. На каждом светофоре считаю оставшиеся минуты и прикидываю, не сойти ли мне раньше, чтобы одним рывком срезать большой кусок через дворы. После целого дня работы плечо ноет, а бегущий по вечернему Дрездену инженер привлечёт больше внимания, чем опоздавший. Я остаюсь в вагоне и впервые за день обдумываю данный пустяк с такой серьёзностью, словно от выбора остановки зависит исход целой операции.
К клубу железнодорожников я подхожу в восемнадцать часов тридцать четыре минуты. За стеной переднего зала женский хор держит одну долгую ноту, которую пианино тщетно пытается вернуть в положенное место. Из глубины здания дважды щёлкают шахматные часы.