Страница 77 из 156
Глава 2
– Вечером встретитесь с майором Ратом из Главного управления А. Человек Маркуса Вольфа. Его люди вели Бернера до вашей прогулки в парке. Теперь выяснилось, что Бернер появлялся возле одной их западной линии. Поэтому у майора есть к вам вопросы, но сам он тоже сможет ответить на ваши. Если они появятся, – инструктирует меня Гурьев.
– С учётом новых ограничений эта встреча остаётся в силе? – весьма сильно удивляюсь я.
– Ограничения не отменяют вашу память, – отвечает Гурьев. – Рату нужен человек, который видел Бернера и говорил с Биндером. Никого другого у нас нет в наличии.
– Боннской линии? – удивляюсь я.
– Рат скажет столько, сколько сочтёт нужным. Вы расскажете о немецком инженере, русском голосе и возможной утечке. Имя Биндера, место нахождения и его нынешнее состояние останутся здесь.
– Где назначена встреча? – становится интересно мне.
– В старом клубе железнодорожников на Фрёбельштрассе. В половине седьмого, – заглядывает в свои записи полковник. – Как раз успеете после работы к нему.
– Почему не у него в управлении?
– Он и хотел у себя. Я предпочитаю нейтральный стол, от которого оба собеседника могут встать без разрешения хозяина, – усмехается полковник. – А то у хозяев быстро появляются неправильные мысли.
Я вспоминаю визит к Лоренцу, его угрозу продержать меня до запроса советской стороны в здании министерства, поэтому сейчас полностью согласен с полковником.
– Рат предложит шахматы и водку, – добавляет Гурьев. – Соглашайтесь только на первое.
– Вторую рюмку он обычно наливает не себе, а собеседнику, – добавляет Ковальчук. – Следите, в чьей руке она потом окажется.
Когда я выхожу, рабочий день уже начался. Машинка Нины стрекочет за дверью, молочник уносит пустой ящик, а тётя Зина собирает стекло на совок и сообщает каждому проходящему мимо про высокую цену человеческой небрежности. На столе Ковальчука остаётся схема с отметками, возле которых скоро появятся люди, не знающие ни меня, ни Биндера.
В коридоре я задерживаюсь у окна и впервые замечаю, что дождь окончательно прошёл. Двор мокрый, на водосточной трубе дрожит последняя капля, водитель служебной машины протирает ветровое стекло газетой.
У моего решения, которое ещё час назад казалось почти невозможным, теперь есть отметки на схеме и назначенные исполнители. Во дворе ничего не изменилось, даже плечо болит‑ноет с прежней настойчивостью.
«Доклад оказался правильным, хотя и запоздалым, вот что признал сейчас полковник, – говорю я себе. – Подобный вывод не может не радовать после четырех дней сплошного риска. Подразумевается при этом, что я ни в чем заметно не ошибся».
Я повторяю про себя слова Гурьева, но думаю не о службе, а о том, заметит ли Биндер незнакомых людей возле прачечной. С распоряжением моего начальства спорить бессмысленно, в одиночку Биндера я уже не удержал.
Неясно мне совсем другое.
«Я передал наверх право решать его судьбу? Или всего лишь переложил ответственность за возможную смерть. Ответа пока нет, но и облегчения тоже», – понимаю я.
Аникин приходит около половины десятого. Я уже видел в кабинете майора большой коричневый пакет, западногерманский шахматный журнал лежит внутри. Сам конверт дважды перевязали бечёвкой, а поверх рукой Ковальчука выведено «получено добровольно».
«После последних событий майор предпочитает уточнять даже то, что ещё вчера посчитал бы очевидным», – кажется мне.
– Василий Тимофеевич у себя? – спрашивает Аникин.
– Был несколько минут назад.
Он кивает, но не уходит. Галстук на рубашке сидит криво, под глазами темнеют следы бессонной ночи.
– Я ещё одну вещь вспомнил. Бернер при первой встрече обещал достать Нимцовича. «Мою систему». Сказал, что у нас хорошего, самого полного издания не найти. Тогда его слова показались мне обычной любезностью, но теперь я понимаю, что нет. Книга очень редкая и, значит, довольно дорогая, – сбивчиво объясняет мне смысл бессонной ночи шифровальщик.
– Почему вспомнили сейчас?
– Ночью расставил нашу партию. На книжной полке осталось пустое место. Книги там никогда не было, но я посмотрел на пустое место и подумал о ней.
Он произносит свои слова с заметным смущением, словно уликой стало не обещание Бернера, а собственное желание получить редкую книгу.
– Добавьте к своему объяснению, – сразу решаю я.
– Это тоже был подход? – пока сомневается Аникин.
– Возможно. Книга ни в чём не виновата. Но незнакомые люди редко угадывают, чего именно вам не хватает на полке.
Аникин смотрит на мое лицо.
– Мы ещё сыграем?
Он спрашивает быстро и сразу отводит взгляд. Чужая книга беспокоит его гораздо меньше, чем возможность однажды войти в комнату и увидеть, что за шахматной доской для него не оставили места. И никто больше не хочет с ним играть.
– Если Ковальчук не заставит вас переписывать объяснение до пенсии, – улыбаюсь я.
– Я быстро пишу.
– Тогда надежда есть.
Он улыбается впервые за утро и отправляется по коридору. Через минуту из кабинета доносится голос Ковальчука.
– Нимцович через «ц» или через «с» пишется?
Ответа я не слышу.
– Не знаете, так и укажите. Написание не установлено, – диктует майор.
Там теперь все в порядке, майор принимает дополнительную откровенность Аникина, лишним упоминание обещанной книги точно не станет.
К депо мы заезжаем по пути на завод. Двое техников из представительства поднимают решётки, Ковальчук сверяет места с моими словами, потом сам запечатывает пистолет и магазин в разные пакеты. Один из техников находит в колодце старую ложку, поэтому спрашивает, заносить ли её в протокол. Майор велит отметить как посторонний предмет и после осмотра вернуть на место. В его сегодняшних бумагах не должно остаться ни одной вещи, происхождение которой придётся объяснять догадками.
– Теперь ваши слова совпадают хотя бы с двумя предметами, – говорит он, подписывая пакеты. – Для одного утра уже вполне неплохо. Вы начинаете убирать за собой прежние прегрешения.
Обратно Ковальчук едет рядом с водителем и почти всю дорогу заполняет бирки на пакетах. Он уточняет время, название улицы, расположение решёток и даже погоду сегодня, хотя прошедший дождь все еще виден на нашей одежде.
Я молча сижу сзади и вспоминаю утро. Разговор в кабинете продолжает постепенно превращаться в бумагу, только теперь уже с точным временем и моей подписью.