Страница 76 из 156
– Значит, четыре дня вы не доверяли нашей системе. Но сегодня выяснили, что собственной системы у вас все же нет, – замечает он спокойным голосом.
– Примерно так получается, – я признаю свое тактическое поражение.
– Уже лучше, – говорит Ковальчук и поправляется. – Не положение, конечно. Только формулировка о нем.
Гурьев не улыбается и спрашивает, что у Биндера осталось.
– Пачка документов. Он называет её материалом. Я видел несколько листов, но не забрал.
Ковальчук устало трёт переносицу. Я не жду следующего вопроса, потому что понятно, о чем он будет.
– Пока документы у него, он считает себя полноценным участником разговора и хочет торговаться. Если отнять их силой, получим испуганного человека, который будет вспоминать только то, что кажется ему безопасным. Сейчас он все‑таки откровенно говорит со мной. Не всё и не сразу, но говорит.
– Он стрелял в вас, – замечает Гурьев.
– Я помню. Но у него еще много информации, он мне не все рассказал. Пришлось ему пообещать, что этот поступок останется между нами. Иначе он отказывался сотрудничать, – признаюсь я в попытке выгородить несостоявшегося убийцу по договоренности между нами. – Его полная откровенность показалась мне гораздо важнее наказания для Биндера.
– Еще вы сняли его с поезда, рискуя его и своей жизнями? – напоминает мне Ковальчук. – Может поэтому он говорит?
За окном дворник сгребает мокрые окурки к водостоку. Ветер возвращает два или три на прежнее место, тогда дворник без раздражения начинает заново. Я смотрю на него дольше, чем требуется для ответа.
– Мёртвый Биндер унёс бы с собой человека, который выдал мой маршрут. Живой ещё может к нему привести, – у меня есть хорошая причина поступить так.
Гурьев ждёт.
– Только поэтому?
– Нет.
Он не требует служебного продолжения. Возможно, понимает, что его у меня нет. Возможно, слышит достаточно.
Я достаю газету и раскрываю последнюю страницу, показываю на нужное место. Ковальчук читает объявление, затем медленно перечитывает, уже отделяя обычный смысл от условного.
– Аквариум без рыбок?
– Ответ на сорванную встречу. Биндер сообщает, что жив, материал при нём, старое место закрыто, новый вызов нужен через неделю.
– Кто должен прочесть?
– Посредница по имени Инге. Возможно, она передаст дальше. Вчера Биндер добавил ещё две вещи, которые почему‑то не сказал раньше. Человек, которому она подчиняется, свободно говорит на русском и любит играть в скат. Она называет его Доктором и очень боится, по словам Биндера.
– Откуда знаете последнее? – вмешивается Гурьев.
– После разговора с Доктором по телефону Инге сказала Биндеру, что этому человеку хватает тридцати двух карт, чтобы собеседник показал всё, что прячет. Завтра у Маргариты Тихоновны как раз собираются на скат. Генрих Оттович Вайс, консультант по торговой части, тоже будет там. В воскресенье я провёл с ним почти целый вечер. Он почти ни о чём не спрашивал, но к уходу знал обо всех больше, чем люди, задававшие вопросы.
– Значит, все‑таки Вайс? – спрашивает Ковальчук.
– Пока только мое предположение, – откровенно признаюсь я.
Ковальчук переворачивает исписанный лист. На обороте остаются заметны вдавленные следы карандаша, даже без слов понятно, что фамилией Вайса разговор обо мне не закончился.
– Теперь порядок вашей дальнейшей работы. До отдельного распоряжения поездки за пределы Дрездена отменяются. Сотрудников народной полиции и министерства государственной безопасности без меня не посещаете. Служебную машину получаете только по утверждённому маршруту. О каждом выходе из пансиона после двадцати двух часов сообщаете дежурному, – перечисляет Ковальчук.
– На завод я ещё допускаюсь?
– Завод не виноват в ваших странных способах вести дела. Сегодня работаете по плану. К завтрашнему утру дадите отдельное объяснение по Биндеру, оружию, поезду и двум версиям показаний. Без литературных достоинств и коротко.
Последняя оговорка почти возвращает разговору привычный тон, но только почти. Формально меня не отстраняют и не запирают в комнате. На деле вокруг каждого шага появляется ещё один человек, обязанный знать, куда я иду и когда вернусь. Я понимаю, что это естественная плата за нарушение, но всё же от одного перечня становится тесно.
– А Биндер?
– Сейчас будет Биндер, – отвечает уже Гурьев.
Полковник складывает газету так, чтобы объявление оказалось внутри, передаёт её Ковальчуку.
– Биндер остаётся на месте. Двое снаружи, без подхода к люку и без разговоров со сторожем. Один наш человек проверит коллектор со стороны реки. Решения будете получать через майора.
– Если двойник дошёл за мной до Йоханнштадта, камера уже раскрыта.
– Поэтому сегодня его не двигаем, – говорит Гурьев. – Поспешный вывоз подтвердит, что место важно, еще сразу покажет, кого именно мы защищаем. Сначала проверим подходы и осторожно посмотрим, появится ли наблюдение со стороны. Машина будет стоять в двух кварталах. При прямой угрозе свидетеля выведем через подвал.
– Лоренц потребует Биндера живым, – напоминаю я.
– Когда придёт время, получит живым. Пока он получил пустой технический блок и вволю может сердиться на нас. Этого пока достаточно для немецких товарищей, вы им и так помогли разглядеть орудующих под самым их носом людей Пуллаха.
Гурьев расправляет газету ладонью, хотя она и без того лежит ровно.
– С этой минуты Биндер больше не ваша тайна. Оставить его в камере решаю я. Если Лоренц потребует объяснений, давать их тоже буду я. Но, если Биндер исчезнет после очередного вашего самовольного решения, отвечать придётся вам, – предупреждает он меня. – Уже по всей строгости.
Ковальчук ставит на схеме несколько маленьких отметок. Ни одна не касается самой кабельной камеры.
– К Биндеру пока пойдёте вы, – говорит он. – Перепишете состав документов, если он позволит. При любом движении сначала звоните. Не решаете, куда его перевозить, не проверяете хвосты и не спасаете Европу. Особенно последнее.
– Я и раньше не собирался, – немного удивлен я.
– Это меня и беспокоит. Вы редко собираетесь заранее, – получаю в ответ.
– После всего перечисленного вы всё равно оставляете контакт мне? – становится интересно самому.