Страница 71 из 156
— Одна фраза, — говорю я. — Без имени, без места, без вопросов. Скажешь, что ремонт затянулся и письмо будет позже. Потом кладёшь трубку.
Клаус кивает.
Дама освобождает кабину, оставив после себя запах пудры и горячего провода. Биндер набирает номер, я стою рядом, заслоняя стекло спиной. В трубке щёлкает, долго гудит, но отвечают быстро.
— Да? — произносит детский голос.
Клаус закрывает глаза.
— Габи…
— Дядя Клаус! Мама, это дядя Клаус!
Он не назвал себя, даже не успел.
В трубке гремят шаги, девочка что-то кричит вдали. Потом женщина срывает трубку.
— Клаус? Господи, Клаус, где ты? Здесь были двое, они сказали, что на заводе авария, что ты…
— Эльза, я жив. Слушай меня. Вернеру скажи…
Я быстро нажимаю на рычаг.
Связь обрывается. Клаус ещё секунду держит трубку у уха, слушая пустоту, потом медленно вешает.
Женщина с коробкой уже ждёт снаружи и смотрит на нас неодобрительно, её торт опаздывает из-за чужой семейной драмы.
Мы выходим на улицу.
— Она сама назвала меня, — говорит Биндер.
— Потому что узнала голос. Именно об этом я говорил.
— Они сказали ей про аварию.
— А теперь знают, что аварии не было.
— Зато она знает, что я жив.
Я хочу ответить и не нахожу слов, которые не звучали бы как приказ вещи оставаться на месте.
— Вы бы не позвонили? — спрашивает он.
Я вспоминаю свою старую кухню, телефон в четырёх метрах и людей, которым давно уже некому было звонить.
— Не знаю.
Мой ответ удивляет его больше, чем возможный выговор.
Мы доходим до перекрёстка. Клаус всё ещё идёт рядом, но теперь между нами лежит его голос, оставшийся в чужой трубке.
— Есть ответное объявление, — вдруг говорит он.
— Какое ещё объявление? — не сразу понимаю я, занятый своими мыслями.
— К аквариуму. Резервный порядок. Если вызов получен, но встреча засвечена, связник подаёт ответ: «Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое». Это значит — жив, материал при мне, к месту не подходить, повторить вызов через неделю.
Я останавливаюсь.
«Вот и пошла дополнительная информация. Сколько еще ее осталось у Биндера, даже не представляю».
— В субботу ты об этом не сказал.
— В субботу ты решил, что покойник будет молчать. Я думаю, так лучше получится.
— Так и было лучше.
— До телефона было.
Он говорит все такое без оправдания, очень сухо, по существу.
На часах у булочной двадцать пять минут шестого. Приём объявлений в районной конторе «Зэксише цайтунг» заканчивается в шесть. Я уже изучил работу по приему объявлений от населения. До неё — четыре остановки трамваем.
— Идём, — говорю я.
Трамвай приходит набитый. Рабочие возвращаются со смены, у дверей стоят две корзины с рассадой, над головами едет свёрнутый ковёр, который при каждом торможении бьёт хозяина по затылку. Мы входим в разные двери. Клаус встаёт у задней площадки, я возле кондуктора. В оконном отражении он сейчас просто усталый электрик. На Альбертплац в вагон поднимается народный полицейский, Клаус даже не поворачивает головы, только сильнее сжимает поручень рабочей перчаткой.
Полицейский выходит через две остановки, унося под мышкой букет нарциссов.
В контору газеты мы успеваем без двенадцати шесть. Перед окошком остаются трое, вдова подаёт объявление о смерти мужа, молодой мужчина продаёт детскую коляску, потому что близнецы из неё выросли, а пожилой господин требует напечатать, что пропал зелёный попугай, говорящий по-чешски. Приёмщица в сером жакете считает слова синим карандашом и никому не позволяет сделать горе длиннее установленной строки.
— «Безвременно ушёл» — два слова, — объясняет она вдове. — «Слишком рано покинул нас» — четыре. Смысл тот же, но цена разная.
Вдова думает и оставляет четыре.
Клаус ждёт у стенда с тиражами, отвернувшись. Я заполняю бланк по-немецки:
«Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое».
Приёмщица читает, недоуменно поднимает брови.
— Если стекло целое, почему без рыбок?
— Аллергия, — решаю объяснить ей подобную странность.
— На рыбок? — поражается она моему объяснению.
— У жены, не у меня.
— Тогда не покупайте аквариум.
— Это подарок, — объясняю я.
Она смотрит на меня с жалостью к неизвестной женщине, которой предстоит такой подарок, пересчитывает слова и называет сумму.
Я лезу во внутренний карман пиджака за мелочью и вместе с монетами вытаскиваю сложенный билет. «Кармен», пятница, девятнадцать часов, партер, двенадцатый ряд. Билет цел, контроль не оторван. Соболев собирался в театр в тот вечер, когда его тело вдруг понадобилось мне. Купил место заранее, положил билет в карман и просто не дошёл.
— Следующий, — говорит приёмщица.
Я убираю билет и отсчитываю деньги.
— В утренний выпуск попадёт?
— Если наборщик не сбежит в роддом. Жена сегодня звонила уже три раза.
Она ставит штамп на квитанции.
За стеклянной перегородкой звякает телефон. Девушка в зелёном переднике принимает от курьера пачку рукописей, из глубины здания доносится тяжёлый частый стук машин. Газета собирает воедино завтрашний день из партийных речей, футбольного счёта, потерянного попугая и нашего аквариума.
На улице Клаус читает квитанцию.
— Теперь они не придут к скамейке.
— Если прочтут.
— Прочтут. После звонка они всё равно знают, что я жив, — все уже понимает он.
Телефонные провода уходят вдоль улицы. Теперь поздно гадать, остался ли его голос у Эльзы в кухне или уже попал в комнату с аппаратом и блокнотом.
К стройке возвращаемся в сумерках. Краны застыли над домами. В одном окне женщина ставит банки с рассадой, этажом выше мужчина в майке прибивает карниз и ругается через каждый третий удар. Из форточки передают танцевальную музыку, на пустыре мальчишки доигрывают матч деревянным мячом. Ворота стоят между двумя кучами кирпича.
Сторож появляется у штабеля панелей ровно в семь. Высокий, в форменной куртке, он ведёт на коротком поводке немецкую овчарку. Собака молодая и идёт серьёзно, пока один из футболистов не бросает ей мяч. Она ловит его на лету и тут же забывает о службе.
— Лотта! — прикрикивает сторож. — Отдай! Ты здесь не нападающая.
Лотта нехотя выпускает мяч, мальчишки смеются. Сторож возвращает его ногой и ведёт собаку вдоль забора.
— Это она, — шепчет Клаус. — В темноте видит лучше хозяина.