Страница 70 из 156
— Повязку сними. Сверху надень рабочую перчатку. Хромать не вздумай, — говорю ему я короткими фразами.
— Я не хромаю.
— Сегодня никто не хромает, не оглядывается и не торопится, — еще раз объясняю я.
Он смотрит на приготовленную синюю робу.
— Ты говоришь так, словно это просто, — спорит он.
— Если бы было просто, я бы не пришёл.
Мы замолкаем. За стеной паровоз снова берёт сцепку, удар проходит по рельсам и отзывается в полу. Клаус застёгивает робу, натягивает кепку. С щетиной, в очках без одной дужки и с сумкой он становится похож на любого заводского электрика, задержавшегося с обеда. Только глаза остаются слишком внимательными ко всему вокруг.
У двери он останавливает меня.
— Завтра встреча в парке.
— Не будет парка, — отказываю я ему.
— Они подали вызов. Если я не приду…
— Сначала доживи до вечера. Потом решим, что отвечать.
Я выхожу. Клаус запирает за мной дверь своим ключом.
До тринадцати пятидесяти я стою у панели вместе с Берендтом и смотрю на приборы. Дима переписывает показания, высунув кончик языка. В открытом окне виден кусок ветки и верх штабеля шпал.
В тринадцать пятьдесят два маневровый тянет пустые платформы. За ними, между рельсами, на секунду показывается рабочий в синей робе с холщовой сумкой. Он идёт к дальнему складу, не быстро и не медленно. У штабеля исчезает, никто не кричит ему вслед.
— Триста восемьдесят, — говорит Дима.
— Пиши.
В четырнадцать сорок к административному корпусу подъезжает чёрная «ЭМВ». Первым выходит Шульц, с папкой, в штатском плаще, который по-прежнему широк ему в плечах. Лоренц задерживается у машины и оглядывает двор. От панели до него метров сто, он видит меня.
Я сразу здороваюсь издали поднятием руки.
Лоренц приподнимает два пальца к полям шляпы. Не выказывает ни удивления, ни вопроса. Он просто отмечает — Соболев уже здесь.
Через пять минут наш грузовичок выезжает в Йоханнштадт. В кузове лежат кабельные муфты, катушка провода и Дима, которому поручили не дать приборам разбиться. Я сижу в кабине рядом с Берендтом. У ворот навстречу идёт Блюме со связкой ключей, за ним — Шульц и Лоренц. Опиц семенит последним, на ходу объясняя что-то про русского ефрейтора и втулки.
Лоренц провожает грузовик глазами, до старого техблока ему остаётся три минуты.
Йоханнштадт строится с торопливостью города, решившего за одно лето наверстать годы, проведённые кирпичной пустыней. Над кварталами ходят стрелы кранов, панели стоят рядами, как страницы ещё не собранной книги. Между новыми домами торчат старые стены — с обоями на высоте третьего этажа и печными трубами, выходящими в небо. Такие же панели этой самой весной поднимаются у нас в Чертанове.
Через полвека эти дома назовут безликими, но так скажут люди, никогда не жившие вдевятером при одной кухне и не видевшие чужих обоев на уцелевшей стене вместо своего дома. В заселённом блоке женщины вывешивают бельё на балконах без перил, внизу дети катают по доске подшипник и уверяют друг друга, что это настоящий поезд.
В подвале пятого дома кабель заведён правильно, а вот фазировка перепутана. Мы с Берендтом находим ошибку, Дима трижды сбегает за нужным ключом и всякий раз приносит не тот. К четырём всё исправлено.
— Завтра дадим напряжение, — говорит Берендт.
— Сначала измерю землю, — отвечаю я.
— Мы уже измеряли, — спорит он.
— Поэтому я измерю ещё раз. Отсюда пойду в пансион, устал сегодня.
Он пожимает плечами. Спорить с советским инженером о повторном измерении дольше, чем позволить ему остаться. Берендт забирает Диму и уезжает, грузовичок подпрыгивает на выбоине, из кузова доносится звон, Дима высовывается проверить приборы.
Я спускаюсь в подвал, действительно измеряю сопротивление, записываю цифру и выхожу с другого конца дома.
Клаус ждёт за закрытым киоском. Робу он застегнул до горла, кепку надвинул низко. Холщовая сумка стоит между ног. Рядом мальчик лет семи продаёт с ящика обломки кирпича, выдавая красные за говядину, а белые — за масло. Биндер уже купил у него полкирпича и держит в ладони.
— Ты опоздал на четыре минуты, — говорит он.
— Поставщик масла задержал.
Мальчик протягивает ко мне руку.
— Два пфеннига.
— За что?
— Вы вместе. Значит, едите вместе.
Я плачу, не споря, Биндер кладёт кирпич обратно на ящик.
— Не понравилось?
— Доктор запретил жирное.
Мальчик принимает возврат без обиды и зовёт следующего прохожего.
До камеры остаётся три квартал, вскоре мы проходим один.
У почтового отделения Клаус останавливается.
— Мне надо позвонить, — сейчас он становится настойчив.
— Нет, — отказываю я.
— Брату.
— Тем более.
— Его жена одна с детьми. Если они искали меня на заводе, к ней тоже придут, — пытается разжалобить меня.
— Уже пришли, скорее всего. Поэтому её телефон могут слушать, — отвечаю сразу же.
— Я скажу одну фразу.
— Твой голос и будет той самой фразой, — сразу же говорю я. — Больше им ничего не надо.
Он поднимает на меня глаза. За последние дни постоянный страх многое из него вынул — суетливость, угодливость, привычку объясняться. Осталось упрямство, которого раньше я не замечал.
— Тогда дальше я не пойду.
— Клаус…
— Ты вынес меня из поезда, запер в складе, теперь переносишь в другой ящик. Я всё понимаю. Но Эльза не знает, жив я или лежу в Эльбе. Вернер уехал в Карл-Маркс-Штадт, она с девочками одна. Только одну фразу.
Я соглашаюсь, понимая, что делаю хуже. Но упрямство Биндера не пройдет просто так. Если я не дам ему позвонить сейчас, он выберется один из подвала и много до чего договорится точно уже сам.
Немного думаю и решаю все же рискнуть. Время что-то сильно запрещать тому же Биндеру для меня явно проходит.
«Пусть даст весточку всему миру при мне, я не дам затянуться разговору», — решаю я и мы идем на почту.
У окошка выдают посылки. Женщина перевязывает бечёвкой картонную коробку с тортом, старик заполняет денежный перевод, прижав бланк к стене, а две школьницы покупают одну марку и никак не могут решить, кто её будет лизать. В телефонной кабине говорит полная дама в шляпке, судя по тону, от её разговора зависит судьба воскресного гуся. Пахнет сургучом, мокрой бечёвкой и чернилами, почта единственная из всех контор пахнет одинаково при любом строе и в любом веке.