Страница 67 из 156
— Тогда не тратьте мое и свое время.
Он закрывает папку.
— Кранц хотел получить к утру одну фамилию. Не получил. Получит четыре проверки и будет недоволен вчетверо. Это полезное для него состояние. Но если среди этих четырёх действительно есть дыра, закрывать её будем мы. Не Лоренц и не вы в одиночку. Понятно?
— Понятно, — киваю я.
— Нет, — спокойно говорит Гурьев. — Пока только услышано.
Телефон на столе звякает, полковник снимает трубку.
— Да… Пусть зайдёт сам. Нет, мать не вызывайте, у неё сердце. Сначала поговорю с мальчишкой… Завтра в девять.
Он кладёт трубку и делает пометку на маленьком листке. Ни фамилии, ни сути разговора я не узнаю, но кому-то неизвестному только что оставили ещё одну ночь без семейной беды.
— В парке вы сегодня вмешались в подход к Аникину, — говорит Гурьев.
Я не спрашиваю, откуда знает, потому что подобные вопросы — его территория.
— Поздно вмешался бы — пришлось бы вытаскивать его вместе с крючком, — отвечаю на его вопрос.
— Рано вмешались — спугнули человека, которого можно было вести. Ковальчук сейчас выражается по этому поводу. Мысленно, надеюсь, потому что язва.
— Аникин не приманка, — отвечаю я.
Гурьев смотрит на меня внимательнее.
— Хороший ответ. Не служебный.
— Другого у меня нет, — пожимаю я плечами.
— Есть всегда. Служба тем и удобна, что под каждую подлость заранее приготовлена разумная формулировка, — уверен полковник.
— Журнал Аникин принёс Ковальчуку сам, — продолжает полковник. — Рассказал всё. Отзывать пока не будем. Завтра машинистка Нина ведёт его в кино. Билеты уже купила неделю назад, только позвать не решалась. Ковальчук решил, что это тоже контрразведывательное мероприятие.
— А герр Бернер? — становится интересно мне.
— Герр Бернер сегодня уедет в Лейпциг и больше не вспомнит этот парк. По крайней мере под своим именем.
Гурьев придвигает мою папку к краю стола, но руки с неё не убирает.
— Вы умеете видеть чужую слабость, Соболев. Сегодня увидели одиночество Аникина. Вчера — тщеславие Мазура. Это вообще-то полезное умение, так видеть окружающих вас людей. Опасным оно становится, когда человек начинает считать, что только он один всё видит.
— Учту, товарищ полковник, — с серьезным видом отвечаю я.
— Не надо учитывать. Надо иногда оглядываться.
Он возвращает папку в ящик и поворачивает ключ.
— На сегодня всё. К Лоренцу без Ковальчука больше не ходить. Самодеятельность с немцами прекратить. Если появится что-то срочное — звоните дежурному и называйте мою фамилию. Но не привыкайте звонить.
Я поднимаюсь.
— Михаил Аркадьевич, зачем вы всё-таки меня вызвали? — решаюсь задать вопрос.
— Посмотреть.
— Посмотрели?
— Только начал.
У двери он вспоминает ещё что-то, поэтому перелистывает маленький блокнот.
— Немца, которому вы сегодня дали сигарету, зовут Пипер. Унтер-офицер, человек Лоренца. У него тонкое пальто и дурная привычка не завтракать. Сигареты оставьте себе — вы их слишком заметно не курите.
На улице Пипер стоит напротив входа под тёмной липой. Пачка выпирает из кармана коричневого пальто. Когда я выхожу, он отворачивается к пустой витрине.
Я иду к трамваю. В стекле видно, как он ждёт полквартала, поднимает воротник и двигается следом.