Страница 66 из 156
— Значит, мой несуществующий слесарь всё ещё обгоняет министерство. Или просто ошибся и поэтому меня ввел в заблуждение, — нахожу я простой выход.
Она останавливается.
— Вы опять отнекиваетесь?
— Нет. Теперь я только не отступаю от своей вчерашней лжи. Резко отступить — значит признать её самому, — улыбаюсь я.
— Это должно меня успокоить?
— Нет. Просто показать, что вчерашнюю ошибку я помню.
Вера идёт дальше, ее каблуки ровно стучат по плитам.
— Вы спросили, когда мне станет выгодно молчание, — говорит она. — Отвечаю. Мне нужна аспирантура в Москве. Документы готовы, кафедра согласна. Здесь характеристику держит человек, который привык получать благодарность лично и без свидетелей.
Я сразу понимаю намек и даже знаю, про кого она говорит.
Вера не смотрит на меня. У набережной разгружают баржу, кран переносит над водой связки досок, рабочий внизу отмахивает красным флажком.
— Имя?
— Пока нет, — отвечает девушка.
— Тогда и обещать мне нечего.
— Я не прошу обещаний. Я хочу, чтобы у меня был ещё один выход, если остальные закроют, — слышу я объяснение.
— И решили, что выход — это человек, который путает воскресенье со вторником?
— Человек, которого за выходные успели заметить и Ковальчук, и немцы, по крайней мере интереснее парткома.
У парапета фотограф устанавливает складной штатив. Молодая пара спорит, встать ли лицом к реке или к городу. Пока девушка поправляет жениху галстук, он терпит, глядя на неё, а не в объектив.
— Товарищи, совместный портрет! — зовёт фотограф. — Дама у воды — вечная тема.
Вера отказывается прежде, чем я успеваю открыть рот.
— Не любим фотографироваться?
— Не люблю оставлять доказательства хорошего настроения.
Люда на общих фотографиях всегда закрывала глаза в последнюю секунду. Потом сердилась на солнце, на фотографа, на меня, но снимки не выбрасывала ни разу. Я прожил с ней сорок лет и только теперь понял, что почти на всех карточках она смеётся ещё до того, как щёлкнул затвор.
— Я не стану вас спасать, Вера Алексеевна, — говорю я. — И не обещаю открыть Москву. Если появится возможность убрать чужую руку с ваших бумаг, я это сделаю. Не в обмен на вас и не за вчерашний календарь.
— Просто Вера, — говорит она. — Когда без свидетелей.
— Тогда и я просто Андрей.
— Нет. Вы пока слишком непростой Андрей, — отказывается девушка.
Она почти улыбается, кажется, я ответил ей правильно.
— В четверг Маргарита снова собирает гостей. Будут, конечно, карты. Генрих Оттович воскресеньем не ограничился, напросился на скат и еще спрашивал, играете ли вы.
— Я его чем-то заинтересовал? — удивляюсь я предупреждению от Веры. которая все правильно понимает.
— Вы всех заинтересовали, Андрей Николаевич, в этом ваша беда, — она ненадолго замолкает. — Я перевожу чужие разговоры десять лет. Люди, которые ничего не спрашивают, пугают меня больше просто любопытных. Он тихий, пьёт мало и охотно проигрывает. Такие приходят не за выигрышем, такие приходят за информацией. Учитывая, кто там собирается, вопросы могут возникнуть не самые приятные.
Очень интересно, все подобное я уже и сам понял, но теперь Вера тоже предупреждает меня насчет Вайса. Если когда-нибудь всплывет, что он посещал вечеринки у Бортников для сбора информации, хозяев очень быстро отправят домой и сделают невыездными.
— Зачем вы меня предупреждаете? — удивляюсь я.
— Вкладываюсь в запасной выход, — откровенно говорит Вера.
У моста наши дороги расходятся, Вера протягивает руку.
— Пока стоим, Андрей Николаевич.
— Пока стоим, Вера.
Она уходит к трамваю, не оборачиваясь. Фотограф усаживает молодую пару на складную скамейку. Жених наконец смотрит в объектив, девушка продолжает смотреть на него.
В восемь без трёх минут я нажимаю кнопку звонка в доме на тихой улице за Альбертплац. На табличке значится управление советских специалистов. Дверь открывает сержант в гражданском костюме, проверяет паспорт и проводит на второй этаж.
В приёмной сидят трое, капитан из гарнизона с папкой, пожилая женщина с рецептом и Пал Палыч Бортник с коробкой автомобильных свечей на коленях. Он радостно кивает мне, я ему в ответ. Дверь кабинета открывается, из неё выходит незнакомый мне полковник, застёгивая китель, и сразу говорит женщине:
— Завтра после десяти зайдёте в аптеку на Веттинер-штрассе. Спросите фрау Кох. Лекарство будет там.
Женщина прижимает рецепт к сумке обеими руками.
— Спасибо, Михаил Аркадьевич.
— Не мне. Врачу спасибо скажете, если поможет.
Он невысок, плотен, с седыми висками и лицом человека, которого трудно представить торопящимся. Китель сидит просто, без парадной выправки. Гурьев кивает капитану, забирает у Бортника коробку, открывает, вынимает одну свечу.
— Для «Волги»?
— Для неё, родимой. Немцы клянутся, что новая партия.
— Две оставите дежурному, четыре — в гараж. Остальные можете считать своей победой над плановым хозяйством.
Пал Палыч заметно сияет.
— Я всегда говорил, Михаил Аркадьевич…
— Поэтому я считаю сам, — останавливает его благодарность Гурьев.
Бортник уносит коробку, теперь Гурьев смотрит на меня.
— Соболев? Заходите.
Кабинет меньше приёмной. Стол, сейф, узкий шкаф, карта округа, два стула. На подоконнике стоит детский кораблик с отломанной мачтой, рядом сохнет подклеенная деревянная рейка. Гурьев снимает китель, вешает на спинку и садится в одной рубашке.
— Чай будете?
— Нет, спасибо.
— Правильно. После восьми от него одна только лишняя беготня.
Он раскрывает тонкую папку. Моё, то есть соболевское лицо приклеено к внутренней стороне обложки.
— До пятницы вы работали тихо, — говорит Гурьев. — Иногда слишком тихо, вас никто не видел и не слышал. Все было в порядке, сама работа у вас как раз такая и должна быть. Потом в вас стреляют, вы выживаете, за выходные вы успеваете поссориться с Ковальчуком, войти без приглашения к местной контрразведке, найти номер машины, которую ищут два ведомства, еще заинтересовать людей, которым интересоваться вами не полагалось. Есть объяснение?
— Плохая пятница.
— Это обстоятельство. Я спросил объяснение.
Я молчу, но Гурьев не торопит. За стеной капитан в приёмной тихо кашляет, на улице проходит трамвай, стаканы в шкафу едва слышно звякают.
— Не придумали? — спрашивает полковник.
— Придумал три. Ни одно вам не понравится, — вздыхаю я.