Страница 57 из 156
Глава 14
Фамилии стоят столбиком, без должностей и пояснений.
Мазур.
Ковальчук.
Лебедева.
Одинцов.
На четвёртой я задерживаюсь на долю секунды дольше, чем следует. Лоренц такое замечает. Он вообще замечает то, что люди делают на долю секунды дольше.
— Знакомая фамилия?
— В нашей конторе половина знакомых фамилий. Что у вас на них?
Он поворачивает лист к себе.
— Подполковник Мазур согласовывал прикрытие поездки и замену машины. Майор Ковальчук составлял режимную часть. Фрау Лебедева переводила изменения для немецкой стороны. Одинцов оформлял командировочные документы и транспорт. Четверо держали в руках либо весь маршрут, либо достаточно, чтобы его полностью восстановить.
— И ещё десяток человек слышали куски по телефону, печатали, носили на подпись и наливали чай тем, кто обсуждал поездку вслух.
— Поэтому вы займётесь именно этим десятком, а я пока начну с четырёх, — решает Лоренц.
Через много лет фамилия Одинцова появится в закрытой сводке. Он попросит убежища на Западе и отдаст всё, что успеет запомнить и вынести. В моём времени это было старым делом, страницей из учебной папки. Здесь человек ещё сидит за своим столом и, может быть, все еще даже сам не знает, кем станет потом.
Будущее даёт мне его фамилию. Только никаких доказательств оно не даёт.
— Кто составлял список? — спрашиваю я.
— Ваш майор Ковальчук. Свою фамилию вписал сам.
— Кранц хочет ответ к утру, — продолжает Лоренц. — Я хочу ответ, который не рассыплется после первого вопроса. Постарайтесь не перепутать наши желания.
Он подносит лист к пепельнице, чиркает спичкой и дожидается, пока огонь съест фамилии до нижнего края. Пепел сворачивается чёрной трубочкой, Лоренц раздавливает её ложкой.
— Вас проводят, — значит, разговор уже окончен.
Я чувствую большое облегчение, потому что гауптман не стал выкручивать мне руки, хотя легко мог бы такое сделать. Сейчас внешне все козыри у него в руках, но он поступает достаточно благородно, признает важность моей информации тоже.
— Мой паспорт?
— Шульц вернёт внизу. Он уже два раза проверил, не просрочена ли ваша фотография.
— У фотографий бывает срок? — вот сейчас я удивился.
— У лейтенанта Шульца бывает всё.
Внизу Шульц действительно возвращает паспорт, прижав его ладонью к стойке, точно документ может передумать и улететь. На улице — четвёртый час воскресенья. Дождь кончился, брусчатка блестит, город торопится с толком прожить остаток выходного. Мужчина в майке моет у подъезда «Трабант», двое мальчишек пускают по канаве бумажный корабль, из окна над булочной вытряхивают половик. За красным полотнищем к Первому мая, ещё не натянутым, а свисающим с балкона, ссорятся женские голоса. Один требует держать левый край выше, другой напоминает, кто в доме отвечает за общественную работу.
До советского представительства я добираюсь двумя трамваями. Во втором вагоне свободных мест много. Семья напротив везёт из пригорода рассаду, ящик с тонкими помидорными стеблями стоит на коленях у отца, мать прикрывает его газетой от сквозняка, девочка лет семи держит банку с землёй и время от времени спрашивает, когда помидоры можно будет есть. Родители отвечают по очереди и каждый раз по-разному.
У входа в представительство воскресенье кончается. Дежурный «Москвич» стоит с распахнутым капотом, в окнах второго этажа горит свет. После смерти немецкого связника и стрельбы в Пишене безопасники подняли тех, кто имел отношение к пятничной поездке. В коридоре пахнет мастикой, бумагой и котлетами, повариха, которую всё здание зовёт тётей Зиной, пришла в воскресенье кормить вызванных. Поэтому теперь гремит в буфете посудой с личной обидой на сложную международную обстановку.
На подоконнике сидит худой большерукий парень лет двадцати, с красной гуашью на пальцах, старательно выводит по рулону ватмана: «ПЕРВОМАЮ — ДОСТОЙНУЮ ВСТРЕЧУ».
До праздника остаётся две недели, только достойная встреча уже не помещается в строку.
— Голубев, — устало говорят из дежурки, — ватман казённый, между прочим.
— Учту, — отзывается парень и тут же забывает.
— Андрей Николаевич, — радуется он, — как лучше: «встречу» сжать или всё заново?
— Заново. Если сожмёшь, рабочий класс решит, что ты экономишь на празднике, — серьёзно отвечаю я.
Здесь невинный совет о ширине букв, попав не в те уши, может неожиданно превратиться в неправильное мнение о важном празднике, неуважении к рабочему классу и отрицательное мнение о самом советчике.
Голубев вздыхает, переворачивает ватман и начинает сначала. Рядом, на батарее, сохнут три неудачных красных буквы.
Ковальчук ждёт меня у себя. На столе рядом с зелёным телефоном стоит открытая жестянка соды, на блюдце лежит засохший кусок белого хлеба. Майор держится прямо, но ладонь время от времени сама находит место под рёбрами.
— Садитесь, — говорит он. — И объясните, какого чёрта вы делали на Баутцнер-штрассе, Соболев?
— Разговаривал с Лоренцем.
— Это я уже понял. Вас видели, когда вы входили. Потом мне позвонили немцы и вежливо спросили, действительно ли советским инженерам теперь разрешено самостоятельно посещать их министерство. Очень содержательный был разговор.
— Я принёс им номер машины, на которой уехали убийцы Кесслера, — выкладываю я первое объяснение своего визита в МГБ
Ковальчук убирает ладонь от живота с пораженным видом.
— Откуда он у вас?
— Увидел.
— Где?
— Там, где убили Кесслера.
Он прикрывает глаза. Не от удивления, только от усилия не начать разговор заново и громче.
— Вы понимаете, Соболев, что обязаны были прийти ко мне?
— Если бы пришёл, вы бы понесли номер немцам. Я сэкономил нам целый круг.
— Круг, — повторяет он. — Вы сэкономили круг, а мне оставили объяснять, почему мой сотрудник ходит по Дрездену с простреленным плечом, присутствует при гибели гражданина ГДР и заводит личные отношения с контрразведкой союзного государства.
— Не личные. Лоренц мне не нравится, — считаю нужным отметить я.
— Слава богу. Хоть один пункт можно не докладывать.
Он наливает из графина воды, бросает в стакан соду и дожидается, пока перестанет шипеть. Пьёт мелкими глотками, глядя на меня поверх края.
— Лоренц показал список?
— Показал.
— И что вы решили?
— Что человек, включивший туда самого себя, либо честен, либо очень любит красивые жесты.