Страница 51 из 156
До станции я добрался за двенадцать минут. Велосипед дрожит всеми втулками на булыжнике, плечо жжет под повязкой, в нагрудном кармане похрустывает конверт для Кесслера.
Северная горловина начинается сразу за товарным двором. Рельсы расходятся веером, над ними стоят семафоры с красно-белыми крыльями, тянутся провода и металлические тяги. Маневровый паровоз толкает три крытых вагона, коротко покрикивая свистком. Воскресенья для железной дороги не существует.
Красную будку я увидел издалека. Возле неё стоят дрезина, машина транспортной полиции и человек десять железнодорожников. Они не работают, просто держатся кучкой и говорят вполголоса, как говорят там, где уже нечего делать руками. На верёвке у будки сохнет брезентовые рукавицы — парами, по-домашнему, хозяин повесил их утром, собираясь вернуться к обеду.
Я поставил велосипед у забора и подошёл к пожилому путейцу в промасленной фуражке.
— Кесслер здесь?
Он посмотрел на меня устало.
— Был. Вы родственник?
— От Хофмана.
Это имя он знает, что-то такое промелькнуло в глазах, но спрашивать ничего не стал.
— Увезли Отто.
— В больницу?
Путеец снял фуражку и провёл ладонью по волосам.
— Какая больница? Насмерть.
Слова оказались тише паровозного свистка, но после них весь товарный двор словно отодвинулся.
— Когда?
— В восемь семнадцать. Полез к третьему сигналу, сорвался на путь. Маневровый уже шёл, машинист ничего не мог сделать, — путеец помолчал. — Только Отто туда не полез бы без второго номера, ведь по инструкции не положено. И ремень он всегда проверял сам, даже если снизу мастер орал. Тридцать два года проверял, а вот сегодня почему-то забыл.
— Почему он вообще туда полез? — спрашиваю я, чтобы знать причину.
— В восемь пять поступила заявка, что погасло верхнее крыло. Отто оставил помощника за пультом и пошёл смотреть. Заявку передали якобы от станционного диспетчера, только диспетчер теперь клянётся, что ничего подобного вообще не передавал. В журнале есть одна строка, почерк чужой, — путеец оглянулся на будку. — Хотят сказать, что ночная смена записала. Ночная смена говорит, страницы утром были чистые.
У третьего сигнала двое рабочих смывают с головки рельса тёмное пятно. На щебне лежит монтажный пояс. Один карабин раскрыт, гладкий металлический язычок блестит так, словно его недавно протёрли.
К нам направился сотрудник транспортной полиции. При виде его путеец сразу надел фуражку.
— Вам лучше уйти, — сказал он. — Жене уже сообщили. Дом у переезда, третий в ряду.
Я отошёл прежде, чем полицейский успел задать мне вопрос.
«Восемь семнадцать? В это время я лежал в канаве у Эльбы и следил, как пустеет позиция в ивняке. Кесслер был мёртв ещё до того, как я отвязал велосипед, — понимаю я. — Эти двое из „Вартбурга“ здесь не при чем. Людей у западников здесь все же хватает, идут несколькими путями».
Заполнять список все-таки начали не с Хайнца и не с Хофмана. Конверт под рубашкой больше не похрустывает. Он давит на грудь всей своей небольшой бумажной тяжестью.
Дом Кесслеров стоит возле переезда, в ряду одинаковых служебных домиков с палисадниками. У первых двух калиток разговаривают женщины. Когда я подошёл к третьей, они сразу замолчали. Только младшая сказала вполголоса — не мне, своей соседке:
— К Марте. Значит, правда.
Дверь открыла невысокая седая женщина в синем переднике. Глаза у неё были сухие, видимо, слёзы уже прошли или ещё не начались.
— Фрау Кесслер?
— Да.
— Я из профсоюзной кассы. От товарищей Отто.
Ложь вышла плохо. В грязных брюках, с разбитой ладонью и заводским велосипедом у калитки я походил на кого угодно, только не на профсоюзного служащего.
Она посмотрела на конверт, потом снова на меня.
— Председатель профкома живёт через два дома, — устало сказала она. — Он пришёл вместе с полицией.
— Тогда я не из профсоюза.
— Это я уже поняла.
Она могла закрыть дверь, но вместо этого отступила в прихожую.
— Входите. Соседкам сегодня и без вас хватит работы языком.
На кухне было накрыто на двоих. Картофель в кастрюле давно перестал парить, на сковороде застыл жир. Возле одной тарелки лежала жестяная коробка для завтрака, помятая по углам. Личные вещи Кесслера успели принести раньше меня.
Я оставил конверт с одними деньгами, вытащив записку с адресом укрытия, ей она теперь ни к чему. Марта Кесслер села напротив, заглянула в конверт и сложила руки на столе.
— От кого деньги?
— От людей, которым помогал ваш муж, — больше я не смог ничего придумать, да и не надо такое ни ей, ни мне.
— Имена есть у этих людей?
— Не могу сказать. Извините.
Она кивнула без удивления. Значит, о второй жизни Отто не знала подробностей, но само её присутствие в доме почувствовала давно.
— Его убили из-за этих людей?
Ответить «не знаю» было бы гораздо безопаснее, только я сам устал от безопасных ответов.
— Да.
Марта закрыла глаза. Ненадолго — только на один вдох.
— Они сказали, это был несчастный случай. Не застегнул карабин, нарушил инструкцию. Отто проверял за мной оконные шпингалеты перед каждой грозой. Дважды проверял. А свой карабин застегнуть, выходит, забыл, — я вижу, что она не поверила словам бывших передо мной коллег с работы.
Марта встала, поправила крышку на остывшей кастрюле и снова села. Руки ищут привычную работу, но на кухне всё уже сделано.
— Вчера вечером он спросил, хватит ли мне одной его пенсии, — сказала Марта. — За тридцать четыре года ни разу не спрашивал. Я ещё рассердилась, что за странные разговоры прямо перед сном. Потом он достал страховой полис и положил поверх белья, чтобы я нашла. Значит, что-то он все-таки знал.
— Догадывался, — сказал я.
— Отто не тревожил меня догадками, — просто ответила женщина.
Я показал на конверт на столе.
— Там деньги. Это не компенсация. Просто деньги на первое время.
— Я понимаю разницу.
Она не стала считать. Открыла жестяную коробку, вынула завёрнутые в пергамент бутерброды и положила конверт внутрь. Один бутерброд был с сыром, второй с колбасой. Обычный завтрак человека, собиравшегося вернуться домой к обеду.
— Хоть кто-нибудь успел? — спросила она.
— Двое, — я помолчал, прежде, чем ответить.
— Отто знал?
— Не знаю. Но то, что он держал, не досталось им.
Она провела большим пальцем по краю коробки и защёлкнула крышку.