Страница 50 из 156
Хофман взял со стола пастора карандаш и на обороте церковного объявления написал три строки: «Криста, я у Функе. Из дома не выходите. Доверься Барту». Перечитал, зачеркнул слово «доверься» и написал его снова, но уже сильнее, продавив бумагу. Барт сложил записку вчетверо и убрал в карман.
В дверь ризницы дёрнули ручку.
— Герр пастор? — спросил незнакомый голос. — Здесь только что был пожилой господин, тёмный костюм, шляпа…
Барт приложил палец к губам и ответил через дверь:
— Здесь только что было сто двадцать пожилых господ. Подождите меня в нефе, я сейчас выйду.
Шаги все равно не ушли, видно, что человек остался ждать. Барт показал нам на садовую дверь.
Снаружи ударили колокола. Люди хлынули на площадь, заглушая всё: голоса, шаги, мотор. Мы вышли из ризницы в сад пастора. Барт запер за нами дверь и вернулся к пастве, чтобы задерживать всякого, кто вздумает искать старого учителя между алтарём и органом.
К дому Функе ведет узкий проход между кирпичной стеной и кустами смородины. Доктор действительно сидит в саду, но пить кофе уже бросил, сейчас подвязывает молодую грушу и бранится на плохую верёвку. Увидев меня, он снял очки.
— Если у вас разошлись швы, герр Соболев, я зашью вас вместе с пиджаком, — услышал я его угрозу.
— Сегодня пациент не я, — кивнул я на спутника.
— Вы все так говорите.
Он перевёл взгляд на Хофмана, на его лицо, на портфель, шутки сразу закончились. Функе провёл нас в кабинет через садовую дверь, посадил старика, затянул на его руке манжету. Стрелка поднялась, дрогнула и полезла выше.
— Двести двадцать, — сказал доктор. — Поздравляю, Эрнст. Теперь у вас есть настоящее основание лежать и не спорить.
— Снаружи двое, — сказал я. — Машина у кирхи. Они пришли за ним.
Функе ещё раз накачал манжету, точно второе измерение могло отменить первое.
— Кто они?
— Не народная полиция и не МГБ. Остального вам лучше не знать, — подумав, ответил я.
— Эту фразу я от вас уже слышал. Она не становится умнее от частого повторения, — проворчал доктор.
— Зато все равно остаётся верной, — пожал плечами я.
На улице послышался автомобильный мотор. Он приблизился, сбросил обороты у дома и несколько секунд работал почти под самым окном. Хофман посмотрел на меня. Функе даже не повернул головы, снял трубку фонендоскопа, приложил её к груди старика и велел глубоко дышать. Мотор снова набрал обороты и удалился к площади.
— Они хорошо подготовились. Знают даже, где вы можете быть, — заметил Функе.
Доктор снял манжету и открыл шкаф. Из него появились пузырёк, стакан воды и серое больничное одеяло.
— Повезу в районную клинику через старый лесной выезд, — решил он. — В приёмном сегодня дежурит мой однокурсник. До утра Эрнст будет больным с гипертоническим кризом. Это скучно, официально и потому относительно безопасно.
— А потом? — спросил Хофман.
— Потом будете спорить с теми, кто доживёт до понедельника. Сейчас просто выпейте.
Хофман проглотил таблетку, потом открыл портфель.
Внутри лежали газета, очки в футляре, завёрнутый в бумагу бутерброд и плотный коричневый конверт. Никаких шифров, микроплёнок и пистолетов. Просто набор пенсионера, вышедшего на полдня из дома. Только конверт был заклеен по краям чёрной изолентой.
— Я шёл к Отто Кесслеру, — сказал Хофман. — Северная горловина станции, пост сигнализации. После реки Хайнц должен был отметиться у него. Если к одиннадцати знака нет, Отто закрывает запасную связь и уезжает. Здесь деньги и адрес, где его станут ждать до вечера.
— Хайнц предупреждение увидел. К берегу не подошёл и ушёл обратно, — теперь смог рассказать я.
Хофман медленно выдохнул.
— Значит, вы всё-таки успели.
— Там — точно успел. Кесслер знает, что Хайнц отошёл?
— Нет. Поэтому я и вышел, что Отто ждёт меня до одиннадцати.
Он протянул конверт. Фамилия Кесслер уже поднялась во мне со дна памяти — не лицо, не агентурная кличка, а две машинописные строки из приложения к делу:
«16 апреля 1972 года на станции Радеберг в результате несчастного случая погиб электромеханик железнодорожной сигнализации Отто Кесслер, сотрудник нашей сети. Связь его гибели с основной разработкой не установлена».
Связь не установлена. Я сам читал эту фразу десятки раз и проходил мимо. В папке Кесслер лежал рядом с дорожной сводкой и перечнем изъятых вещей, один из мелких фактов, которыми обрастает большое дело. Теперь этот мелкий факт держал меня за горло.
— Что? — спросил Хофман.
Я посмотрел на часы. Без десяти одиннадцать.
— Мне знакома эта фамилия. Где именно пост?
Он объяснил, за товарным двором, у третьего входного сигнала, красная кирпичная будка. Функе тем временем помог ему лечь на заднее сиденье и накрыл одеялом до подбородка.
— Это обязательно? — спросил Хофман.
— При вашем давлении — да. Для конспирации можете считать, что нет.
Машина доктора стояла в глубине двора. Ворота выходили не к кирхе, а в узкий проезд между садами, откуда можно было уйти на лесную дорогу, не показавшись на площади. Функе сел за руль. Перед тем как закрыть дверцу, Хофман удержал меня за запястье.
— Не геройствуйте возле Отто. Если опоздали — просто уходите, — попросил он.
— Разумный совет, — согласился я.
— Вы никогда не следуете разумным советам, — он недоверчиво посмотрел мне в глаза.
— Поэтому я пока и жив.
Он отпустил руку. Функе поправил медицинскую табличку под ветровым стеклом, выкатил машину в проезд и свернул к лесу. Через минуту между заборами стало тихо.
Я вернулся к кладбищенской стене. На площади ещё толпились прихожане. Серый «Вартбург» стоял у ступеней, водитель курил, не выходя из машины. Человек от телефонного шкафа появился только через семь минут, очень злой, но все еще с удостоверением в руке. За ним до самой площади идет Гизеке и громко объясняет двум соседкам, почему государственная почта нанимает людей, не умеющих отличить отвёртку от шила. Кайзер старательно замыкает шествие.
Наружник тут же сел в машину и хлопнул дверцей. «Вартбург» рванул к главному шоссе, только туда, где Функе не ехал. Я подождал, пока за крышами исчезнет серый верх, и выбрался через сад.
«Хофмана мы сняли с крючка. Пусть некрасиво и не по учебнику, соседским скандалом, церковной калиткой и настоящим давлением в двести двадцать. Но без выстрелов и без людей в наручниках, — в тот момент мне этого хватает. — Трудно спасать сеть, когда ты знаешь, что с ней случилось, но не знаешь ее саму».