Страница 45 из 156
Глава 11
К техблоку я добираюсь только к одиннадцати вечера, переждав в тени у ветки стариковский обход.
Сначала Опиц шаркает со своим фонарём по двору, проверяет ручку, говорит темноте «порядок» и удаляется, мурлыча «Катюшу». По этому мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Старик обходит свой мёртвый субботний завод так, как обходят спящий дом, не службу несёт, а только присматривает. Дай бог каждому объекту такого защитника.
Клаус ждёт меня, как ждут сидящие в одиночке, слышит условный стук, отпирает малую дверь и отступает в темноту склада, где за сутки успел обжиться по инженерному весьма основательно. Лёжка за стеллажами переложена ровнее, банки расставлены по ранжиру, на ящике-столе, аккуратно разобранный на части, лежит мой фонарик.
— Контакт барахлил, — говорит он вместо приветствия, смущённо, как школьник у доски. — Я перебрал. И вот ещё…
Он сразу показывает, на малой двери изнутри теперь стоит самодельный крюк из монтажной скобы, новая подпорка, выточенная, выгнутая и посаженная так ладно, точно её ставил заводской ОТК. Сутки в темноте, со страхом и мышами, инженер Биндер лечился единственным известным ему лекарством, своими руками. Руки просили дела, и я его понимаю.
Я выкладываю хлеб, большой кусок сыра, бутылку зельтерской. Он ест молча, экономно, даже по тому, как он ест, хорошо видно, что за сутки человек передумал много и в основном страшного.
— Твои дали объявление, — говорю я, когда он доедает. — Сегодняшняя «Зэксише». Аквариум, шестьдесят литров, с рыбками.
Рука его с бутылкой останавливается на полпути.
— Плановый вызов, — говорит он тускло. — Подан заранее, до… до всего. По аквариуму встреча в среду: Гроссер-гартен, третья скамейка от каменного льва, одиннадцать утра, я с сеткой-авоськой. Если я не отвечу…
Он говорит все такое очень ровно, прямо наизусть, как таблицу умножения, но мне на секунду становится не по себе от того, как глубоко в человека врастает чужая механика. Три года она жила в нём, все подобные скамейки, авоськи, бантики, среды. Её будут выкорчёвывать дольше, чем ставили.
— Если ты не ответишь, они узнают то, что и так узнают завтра-послезавтра, что гильза укатилась. Вопрос не в этом, Клаус. Вопрос — что отвечает покойник, когда его окликают по имени.
Он смотрит на меня, и в глазах его медленно, трудно ворочается мысль.
— Покойник молчит, — говорит он наконец.
— Покойник молчит, — соглашаюсь я. — Молчание покойника — единственное алиби, которое нельзя проверить. Пока молчим. А вот когда заговорим, то заговорим так, что у них зазвенит в ушах. Твой «Крокус» я держу на самой ценной полке, и день для него придёт. Не завтра.
— А что завтра? — спрашивает он тихо.
— Завтра тебе — сидеть тише мыши и слушать «Катюшу». Остальное не твоё. Чем меньше ты знаешь о завтрашнем дне, тем дольше проживёшь. Когда станет можно — я расскажу.
Он кивает. За последние сутки движения у него стали медленнее, а паузы перед ответом — длиннее.
— Я тут думал, — говорит он в темноту, говорит не мне даже. — Целые сутки думал, больше-то нечего делать. Всю жизнь я боялся не того. Боялся, что узнают, что посадят, что брату навредят. А бояться надо было другого, что однажды окажется — я никому не нужен живой. Никому на свете, ни одной стороне. Знаешь, каково это? Это как… как деталь без чертежа. Лежит на складе, и никто уже давно не помнит, от чего она, из какого прибора.
— Знаю, — говорю я.
И ведь не вру, семьдесят лет, четвёртый этаж без лифта, телефон на кухне в четырёх метрах.
— Только ты ошибаешься, Клаус. Живой ты нужен мне. А я, как выяснилось, человек очень настойчивый.
Он коротко хмыкает.
— Там, в углу, — говорит он, когда я собираюсь уходить. — За стеллажами. Я нашёл, пока… пока руки занимал.
В углу, под брезентом, стоит заводской велосипед, чёрный, со списанным инвентарным номером на раме и той особой статью, какая бывает у казённых вещей, переживших три инвентаризации. Клаус за вечер перебрал ему втулки, подтянул цепь и накачал шины найденным в ЗИПе насосом.
— Ход теперь мягкий, — говорит он со сдержанной гордостью мастера. — Я подумал, тебе ведь ходить нужно много. А трамваи ночью не ходят совсем.
Я смотрю на велосипед, потом на Клауса. Человек, ещё вчера пытавшийся меня убить, ночью в темноте на ощупь приготовил мне транспорт. Потому что догадался о единственном, о чём ему было позволено догадаться, этой ночью мне предстоит дальняя дорога.
Выезжать сразу нельзя. До часу по заводской дороге тянутся запоздалые грузовики, потом проходит патруль, Биндер знает их привычки лучше меня. На обороте старой ведомости он чертит дорогу к Эльбе, мост и подъём в сторону Пильница, отмечает два поста народной полиции и двор, где по ночам спускают собаку. Я меняю повязку на плече, ложусь поверх брезента и на пару часов проваливаюсь в тяжёлую, без всяких сновидений темноту.
Около двух Опиц проходит второй раз. Луч фонаря скользит по закрашенным окнам, ручка малой двери дважды дёргается под его ладонью, самодельный крюк выдерживает. Мы дожидаемся, пока «Катюша» растает за литейным корпусом, но ещё четверть часа слушаем пустой двор.
— Угон социалистической собственности, — говорю я, выводя машину к двери. — Ладно. Впишем Пуллаху в счёт.
— Осторожнее там, — говорит он мне в спину, как говорят соседу, выходящему в гололёд.
— Не беспокойся, — говорю я. — Живые покойники — народ осторожный. Нас так просто второй раз не возьмёшь.
Ночной Дрезден в половине третьего принадлежит кошкам и хлебовозкам. Я иду на педалях сквозь спящие окраины, мимо тёмных кнайп, кирх, казарм с одиноким светом дежурки. Но списанный велосипед несёт меня мягко, без скрипа, честно отрабатывая биндеровские втулки. Ночью город пахнет остывшим углём, речной сыростью и хлебом из пекарен, уже заступивших на смену. На пустых перекрёстках мигают жёлтые светофоры. Посёлки спят всеми окнами до единого, очень дисциплинированно, точно сон здесь сдают по графику. У нас в любом селе к третьему часу непременно не спит одно окно, кто-то читает, пьёт, ждёт или просто боится темноты. Мне, признаться, подобного окна здесь не хватает.
Мост через Эльбу я прохожу на полном ходу, пригнувшись к рулю. Велосипедист там виден с обоих берегов, поэтому этот километр получается очень длинным. Внизу лежит чёрная вода с дрожащими столбами редких огней, а где-то выше по течению уже собирается туман.