Страница 44 из 156
— Потому что Баутцнер-штрассе об этой дороге ничего не знает. Не из какого-то недоверия — из разделения. Если западный источник провалится, одна картотека должна привести в тупик, а не во вторую картотеку, — Хофман снимает очки. — А теперь кто-то оттуда уже знает место и час. Пока я не понимаю, с какой стороны пришло такое знание, я не понесу в незнакомый кабинет остальные фамилии.
— Значит, утром вы остаётесь дома, — понимаю я про незнакомый кабинет.
— У воды — да. Но если к назначенному часу не будет контрольного знака, мне придётся закрыть запасную связь, — сухо отвечает учитель.
— Через кого закрыть?
— Пока достаточно того, что он есть, — уклончиво объясняет мне Хофман.
Я его хорошо понимаю, должен сам знать лучше всех порядок действий, а не выспрашивать у него куски информации.
Но я не знаю.
Буквы в блокноте Соболева наконец обретают смысл. «Л», «Б», «Ц» — не заводские участки, а точки резервной дороги. Инженерная командировка позволяла настоящему Соболеву проверять замки, условные знаки и людей, не вызывая вопроса, почему он снова оказался у реки, станции или подстанции. Пенал он успел положить в четверг, ещё до моей первой минуты в его теле, воскресная «поверка» означала просто обычную рутину, то есть контрольное изъятие. Прикрытие и работа срослись так плотно, что даже я разобрал шов не сразу.
— Не придётся никуда идти. Я постараюсь вывести вашего человека от воды, — говорю я ему.
— Молодой человек, в семьдесят один год человек уже умеет отличать предупреждение от приказа.
— А в мои годы умеет выдавать одно за другое.
Он впервые улыбается — устало и без особого доверия.
— Функе сказал, вам около тридцати.
— Доктора часто ошибаются в безнадёжных случаях.
Хофман складывает газету объявлением внутрь и возвращает мне.
— Кто бы вы ни были, про участок вы сказали вовремя. Этого пока достаточно. Если завтра увидите возле моего дома чужую машину, не подходите, — предупреждает он.
— Какую?
— Любую, которой там быть не должно.
Из коридора входит Гизеке с эмалированной кастрюлей.
— Криста сказала, у вас тут раненый русский и никто его не кормит. Я принёс суп. Кайзер утверждает, что русский, но в национальностях он слаб.
— Я не говорил, что русский.
— Вы сказали «инженер» так, точно это воинское звание. У нас так не умеют.
Функе показывается в дверях, уже в пальто, сурово наставляет на Гизеке палец.
— После супа он лежит. Если увидите его сегодня на улице — возвращайте сюда. Можно вместе с улицей.
— Я слышал, герр доктор, — говорит Гизеке. — Собственными ушами.
Суп оказывается густым, с картошкой и тмином. Я съедаю две тарелки. Гизеке сидит напротив и рассказывает, как потерял ногу под Харьковом, причём в его версии виноваты были по очереди русский танк, немецкий штаб и сапожник, выдавший тесный ботинок. Хофман терпеливо слушает эту историю, вероятно, в сотый раз, но поправляет только название деревни.
В половине десятого Функе везёт меня к станции. Его старый «Вартбург» пахнет эфиром, яблоками и собачьей шерстью, хотя собаки у доктора, по его словам, никогда не было. Перед тем как я выхожу, он хватает меня за рукав.
— К утру повязка останется сухой — считайте, что вам здорово повезло. Намокнет — вернётесь ко мне. Температура выше тридцати восьми — снова вернётесь. И если сегодня сядете на велосипед, я об этом точно узнаю.
— Каким образом?
— В Радеберге я основной врач. Здесь половина города рассказывает мне то, что болит, а вторая — что делала первая. Потом они быстро меняются между собой.
Поезд приходит через семь минут. В вагоне едут три солдата, женщина с пустой корзиной и рабочий, спящий над раскрытой газетой. Я сажусь у окна и впервые за двое суток позволяю себе закрыть глаза не для маскировки.
Доктор Функе остаётся на платформе и смотрит, пока поезд не трогается. Наверное, проверяет, не выпрыгну ли я с другой стороны поезда.