Страница 42 из 156
— Кайзер, — говорит из сада веселый мужской голос. — Если человек пришёл пешком, это ещё не повод считать его социал-демократом.
Из-за сирени появляется хозяин, широкоплечий старик в подтяжках, с деревянным протезом вместо левой ноги. В руке он держит садовые ножницы.
— Мне нужен Эрнст Хофман.
— Всем нужен Эрнст. Почте — подпись, приходу — пожертвование, дочери — чтобы не лез на чердак. А вам зачем? — довольно жестко спрашивает он.
— Я от наших общих знакомых.
— У Эрнста половина общих знакомых уже умерла, вторая половина не называет себя у калитки, — получаю я снова достойный ответ.
Пёс обнюхивает мои брюки, задерживается на грязи с дамбы и чихает.
— Инженер, — говорю я. — Андрей Соболев.
— А я Гизеке. Пивовар без пивоварни и солдат без ноги. Теперь мы представлены, но Кайзер всё ещё сомневается в вас.
В соседнем доме открывается дверь. На крыльцо выходит женщина лет тридцати пяти в домашнем платье и вязаной кофте. Лицо усталое, волосы собраны наспех. Она смотрит на меня, потом на Гизеке.
— Что случилось?
— Этот господин ищет твоего отца, но плохо объясняет, зачем именно ищет, — сообщает старик. — Значит, либо служба, либо любовь. Для любви поздновато.
— Я Криста Хофман.
— Мне нужно поговорить с вашим отцом. Сегодня, — добавляю я просящую ноту в низкий голос Соболева.
— Он занят.
Из дома доносится детский кашель, затем спокойный мужской голос велит кому-то не высовывать руку из-под одеяла. Криста оглядывается.
— У Петера температура. Доктор ещё не закончил.
— Я подожду, — согласен я дождаться ухода доктора, но потом понимаю, что доктор Хофмана как раз тот самый человек, который мне сейчас очень нужен.
— За калиткой подождите, — слышу я.
Она уже собирается закрыть дверь, когда я громко говорю, идя уже ва-банк:
— Завтра, шестнадцатого апреля, до половины шестого. Участок Ц.
Криста меня не понимает, Гизеке перестаёт щёлкать ножницами. А в глубине прихожей возникает пожилой мужчина в жилете и белой рубашке, с очками в тонкой оправе. Седые волосы зачёсаны назад, в одной руке он держит детский деревянный вагон.
— Входите, — говорит Эрнст Хофман.
Криста поворачивается к нему.
— Папа.
— На улице холодно. Петеру от этого лучше не станет, что ты держишь дверь открытой.
Он пропускает меня в дом и запирает дверь. Гизеке остаётся у своей калитки, но Кайзер теперь ложится так, чтобы видеть и стеречь оба крыльца. Серьезный защитник у нашего человека есть, такое радует.
В гостиной на диване лежит мальчик лет восьми. Поверх одеяла тянется деревянная железная дорога, станция стоит у его коленей, мост нависает на подушке, один вагон сошёл с рельсов возле градусника. Рядом сидит врач, сухой человек с седой бородкой и круглыми очками. Он слушает грудь мальчика и одновременно следит, чтобы паровоз не столкнул фонендоскоп на пол.
— Ещё раз глубоко, — говорит доктор. — Нет, не поезд. Только ты.
Петер вдыхает и закашливается.
— Горло, температура и желание не ходить в школу в понедельник, — подводит итог врач. — Первые два пункта настоящие, третий лечению не подлежит. Тёплое питьё, покой. Если ночью станет хуже — тогда звоните.
Он складывает прибор в чёрную сумку и только тогда смотрит на меня.
— А вы кто?
— Это не к вам, Функе, не по медицине, — говорит от двери Хофман.
— Инженер, — говорит Криста.
Петер высовывается из-под одеяла.
— Шпион, — говорит он заговорщическим тоном.
— Почему шпион? — удивляюсь я точности его детских слов.
— Инженеры приходят чинить. А он ничего не принёс, — раскалывает меня ребенок.
— Наблюдательный ребёнок, — говорит Функе. — Берегите его, а то в школе испортят.
Я понимаю, что не стоит тянуть кота за причиндалы, поэтому сразу снимаю пиджак. Ткань рубашки под левой рукой потемнела, пока я шёл от развилки, свежая повязка снова пропиталась.
Доктор видит кровавое пятно и перестаёт улыбаться.
— Садитесь, — приглашает он меня на стул перед собой.
— Мне нужно сначала поговорить с герром Хофманом, — отвечаю всем сразу.
— Можете говорить сидя. Человечество придумало стулья раньше вашей потрясающей конспирации, — усмехается доктор.
Слово он произносит буднично, но Криста резко смотрит на отца.
— Какая ещё конспирация, папа?
— Та самая, Криста, из-за которой мужчины приходят без приглашения и без инструментов, еще пачкают кровью мебель, — отвечает Функе. — Эрнст, кабинет свободен?
Хофман открывает дверь в маленькую комнату, где стоят письменный стол и узкая кушетка. На стене висит школьная фотография, два ряда мальчиков в одинаковых куртках времен веймарской республики, учитель стоит между ними ещё молодой и черноволосый.
Я прохожу в комнату, доктор за мной, потом Хофман закрывает за собой дверь. Доктор велит снять рубашку.
Бинт сильно присох к ране. Функе размачивает его тёплым раствором и снимает медленно, не из жалости ко мне, а из уважения к ткани, которую предстоит сохранить живой. Когда открывается борозда, он наклоняет лампу.
— Давно?
— Вчера вечером.
— Чем?
— Металлом.
— Металл летел примерно со скоростью пули и почему-то оставил по краям ожог от пороха, — замечает он.
— Неудачная конструкция вышла.
— У вас, инженеров, всё неудачное имеет калибр.
Тут я молчу, потому что не знаю, можно ли ему правильно ответить.
— Кто стрелял? — спрашивает он.
— Остального вам лучше не знать.
— Тогда не тратьте кровь на объяснения.
Он меняет круглые очки на тяжёлые, в роговой оправе, и берёт длинный пинцет.
— Кость цела. Мышцу задело по касательной. Зато внутри грязь, нитки от одежды и, судя по запаху, половина дрезденской железной дороги. Температура есть?
— Утром было тридцать семь и две.
— Теперь уже больше.
Градусник быстро подтверждает, что уже тридцать восемь и одна.
— В клинику, — говорит Криста из дверей.
— В клинике огнестрельную рану запишут, — отвечает Функе. — Потом позвонят полиции. Полиция позвонит ещё кому-нибудь, к полуночи у нас будет совещание вместо пациента.
— Вы обязаны сообщить, — настаивает Криста, которой явно не нравится вся подобная суета вокруг раненого иностранца.
— Я обязан лечить. Остальные обязанности любят приходить уже после, — усмехается Функе. — Но решаю все равно я.
Он смотрит на меня поверх роговых очков.