Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия

Глава 10

Через развилку ветвей видны решётка, межевой столбик и пятнадцать метров подхода сверху. Из-за стога не видно нижней лестницы и куска тропы за ней, там получается небольшая слепая зона. Пока она ничего мне не даёт, кроме отметки в памяти.

Я отползаю назад к канаве, выхожу к промоине и поднимаюсь на дамбу дальше по течению. На брюках теперь темнеют пятна, правая ладонь в грязи. У воды на меня лает собака. Я делаю вид, что ищу уроненную вещь, прохожу ещё метров сто и на третьем проходе нахожу второе укрытие.

Оно сделано основательнее: лапник на кривом настиле, пригнутые ветви, узкий вход с луга. С дамбы его почти не видно. Я обхожу по краю воды, пригибаясь за кустами, минут десять трачу на то, чтобы не войти прямо в чужой сектор обзора.

Под лапником лежат дощатый ящик, рогатка без резинки, ржавая консервная банка с гвоздями и журнал «Мозаик», зачитанный до мягкости по сгибу. С него мне те самые Дигедаги улыбаются с обложки. На доске огрызком карандаша коряво написано: «Посторонним вход запрещён».

Я сажусь на край настила и сижу минуту, держась за ноющее плечо. Мне очень жарко, хотя по лугу тянет холодом. Тихо смеюсь, ведь мальчишки обошли меня метров на двести. Журнал кладу точно, как он был, собираю с пиджака прилипшую хвою, тщательно чищу подсохшие брюки и выбираюсь наружу.

Ложная тревога ничего не меняет в первой находке, но дальше я осторожнее с выводами. Третий проход довожу до конца, больше ничего не нахожу, к самому водоспуску не подхожу. На сырой земле и так остаётся больше моих следов, чем хотелось бы.

К лодочным мосткам я выхожу с речной стороны. Рыбак сидит на перевёрнутой плоскодонке. Рядом стоит термос, на коленях у старика лежит газета. Мальчик лет восьми сидит на корточках у ведра и проверяет его содержимое так часто, словно рыба может появиться там только от его нетерпения.

— Если ты ещё раз туда заглянешь, там останется только дыра, — созвучно моим мыслям говорит старик.

— Она и сейчас почти дыра, — отвечает мальчик.

В ведре плещется вода и лежит одна маленькая плотва.

— Добрый день, — говорю я. — Похоже, река сегодня вообще не в настроении.

— После обеда она всегда не в настроении, — говорит рыбак. — Мы с полпятого. К семи взяли двух, потом она закончилась.

— А эту? — я показываю на ведро.

— Это Йорг поймал сачком у берега. Поэтому не считается.

— Считается еще как, — возражает Йорг. — Она же настоящая рыба.

Старик смотрит на мои испачканные брюки.

— А вы не рыбу искали.

— Глину. Я инженер. Пришёл посмотреть, как держит откос после дождя, зато узнал больше, чем хотел.

Йорг оглядывает меня с новым интересом. Взрослый человек, добровольно измазавшийся в грязи, в его глазах сразу поднимается на несколько ступеней по сравнению с остальными скучными взрослыми.

— А там глина какая? — спрашивает он.

— Сырая, — улыбаюсь я. — Как видишь!

— Я же говорил, — объясняет Йорг деду. — Ночью был дождь.

Дед смотрит на него серьёзно и кивает.

— Завтра опять с полпятого? — спрашиваю я со смыслом для себя.

— Если этот господин проснётся. — Рыбак кивает на внука. — Он настоящего угря хочет поймать. Говорит, сегодня мы слишком поздно пришли.

— Мы в четыре двадцать пришли, — упрямо говорит Йорг. — Но завтра надо в четыре.

— В четыре даже цапля на рыбалку не встаёт, — спорит с ним дед.

— Цапля тут ночует! — не уступает Йорг.

Они спорят о цапле. Из спора выясняется, что на рассвете у мостков обычно бывают они двое, цапля и иногда худой человек по имени Хайнц, который ставит свои удочки немного ниже по течению. В пять проходит молочный грузовичок по верхней дороге, но к реке не сворачивает. К половине шестого начинают появляться велосипедисты, кто едет на раннюю работу.

С мостков видны гребень дамбы, лестница и верхняя часть водоспуска. Ивняк закрывает от рыбаков нижнюю позицию, но всякого, кто вышел бы наверх, дед с внуком увидели бы сразу. Завтра они становятся не лишним фоном в бинокле, а двумя свидетелями, один из которых прекрасно запоминает грязных инженеров.

Я отдаю Йоргу оставшиеся вафли. Он принимает их после короткого взгляда на деда. Рыбак разрешает взять одну, потом сам берёт вторую. После этого мы прощаемся, Йорг уже хрустит и смотрит в ведро, не появилась ли там вторая рыба.

Я возвращаюсь на дамбу дальше от водоспуска и иду к парку. Собранного хватает, чтобы отказаться от трёх простых решений.

Искать безымянного связного далеко от дамбы негде и некого. Я не знаю ни фамилии, ни лица, ни даже того, с какого берега он придёт. Останавливать на предрассветной дороге каждого немолодого мужчину и спрашивать, не служит ли он в группе Хофмана, может только сумасшедший. Самого Хофмана ещё можно попытаться найти в Радеберге — имя и город сохранились в деле, но тогда предупреждение, переданное начальнику группы, может не успеть к человеку у воды.

Снять закладку означает показаться в центре сектора. Даже если мне удастся найти тайник незаметно, пустая ячейка не предупредит связного. Он может решить, что закладку уже забрали, задержаться и тогда дождаться тех, кто лежит в ивняке.

Остаётся только заметное предупреждение. У каждой серьёзной линии есть свой знак отбоя. У Соболева он тоже был, наверняка, но ни блокнот, ни дело его не сохранили. Можно надеяться на другое, человек, который много лет ходит к тайникам, следит не только за меткой. Он смотрит, не трогали ли камень, не обломаны ли ветви, не появилась ли свежая земля там, где её вчера не было.

Это получается никакой не код. Скорее, только попытка вызвать чужое недоверие.

Пунктир на полицейской схеме начинался у нижней лестницы. Значит, в тот раз безымянный связной, скорее всего, прошёл по ней. За прошлогодним стогом лестницы не видно из найденной лёжки. Если до рассвета сдвинуть одну из плит на нижней ступени, выворотить из щели свежую глину и оставить на камне грязный отпечаток ботинка, то опытный связной может насторожиться ещё до того, как выйдет в сектор наблюдения.

«Может и не насторожиться. Может прийти иной дорогой. Может увидеть грязь, решить, что плиту сдвинула вода, и пойти дальше. Метка даёт шанс, не больше», — признаю я.

Только другого выхода пока нет.

Я прикидываю время. К четырём утра нужно вернуться на дамбу, успеть до рыбаков, сделать метку и уйти по канаве. Если наблюдатели придут к рассвету, я опережу их. Если они сядут с ночи, план кончится до начала. Какой из двух вариантов выберут люди в засаде, я пока не знаю.