Страница 27 из 156
Он протестующе вскидывает голову.
— Она ничего не знает, — сказано слишком категорично, как по мне.
— Я спросил, знает ли она про деньги оттуда? — приходится еще раз уточнять.
— Ничего. Вообще ничего, — сокрушенно отвечает Клаус.
Хайке видела погоню и окровавленного Соболева, но потом все равно молчала, пока Мюллер звал полицию. Я не говорю об этом Биндеру, не стоит ему сейчас еще на что-то отвлекаться.
«Скажу потом, чтобы у него появилась какая-то надежда, что он не безразличен ей», — решаю я.
— Почему встречи назначали именно там? — спрашиваю я. — Тебя знает весь зал. Для тайной связи место очень плохое.
— Я же сам попросил тебя, — удивляется моей забывчивости Биндер.
Он произносит это почти неслышно, а я слушаю дальше, ничего не говоря. Понимаю, что из-за Хайке от такое попросил. И сам рядом с ней оказывается, и какими-то делами занимается там же, то есть не самый простой и заурядный инженер все же получается.
По пятницам Хайке поет в «Цур Линде». Вообще не для публики — только для своих, уже после девяти часов, когда посетителей оставалось немного. Биндер садился за привычный стол, заказывал корн и пиво, зато мог смотреть на неё, не вызывая вопросов. Аптекарь тоже разрешил старое место, ведь постоянная привычка иногда служит прикрытием лучше новой осторожности.
Такую подробность он добавляет сам, даже без моего дополнительного вопроса.
«Похоже, Клаусу хочется выговориться. Хоть кому-то за долгие и одинокие годы молчания, — говорю себе я. — А самому Соболеву нравилось выйти куда-то из пансионата, выпить шикарного пива. которого никогда не купишь в СССР. Просто отвлечься от официальной работы и нелегальной деятельности. Тем более она тоже проходила в той же пивной».
— Мы собирались пожениться, — говорит Клаус, опять удивляя меня.
— То есть я собирался, — вот теперь я не удивляюсь. — Ей не говорил ещё. Хотел накопить денег и отвезти ее в Берлин, чтобы показать в кабаре. У неё настоящий голос, не для нашей пивной. Думал, если возьмут, тогда уже скажу.
«Что он мог сказать Хайке? — не слишком понимаю я его логику. — Что они смогут бежать на запад теперь? Когда ее возьмут на хорошее место в столице? Зачем талантливой девушке, у которой все впереди, предатель родины очень невысокого уровня? Однако тут все сильно закручено, его личное отношение и все такое прочее, но ведь он работает на враждебную первому немецкому социалистическому государству организацию».
— На что накопить? — опять не понимаю я мысль Биндера.
— На первое время. На красивое платье для выступлений. На комнату, если придётся ждать. Я почти не тратил их деньги.
Он усмехается и сразу морщится — разбитая губа снова открывается.
— Смешно, да? Копил на честную жизнь тем, что получал за эту подпольную? — пытается иронизировать Клаус, но подучается у него плохо.
Я не отвечаю, потому что говорить нечего, он и сам все правильно понимает.
— Если со мной что-нибудь… — начинает он и замолкает.
— Говори.
— Забери жестянку, отдай ей. Только не объясняй. Скажи, что от одного дурака, — решается Клаус.
— Я не обещаю того, чего могу не выполнить, — вряд ли я буду изымать его клад, для подобных дел здесь есть другие уполномоченные организации.
— Но постараешься? — все же спрашивает Клаус.
— Если доберусь раньше других, — решаю я не разочаровывать своего прошлого и снова нового информатора.
Клаус согласно кивает. Ему хватает даже такого моего обещания.
Некоторое время мы просто сидим молча. За стеной проходит дрезина, сперва далёкий металлический перестук, потом он становится ближе, потом снова уходит в ночь. На верхней полке скребётся мышь. Севший фонарь освещает только наши колени и край открытого чемодана.
— Я не хотел стрелять, — вдруг говорит Биндер.
— Но выстрелил, — мне обидно не за себя.
Я уже был полностью готов к его предательству, тем более живу уже вторую жизнь. Вот за классного парня Соболева мне реально обидно. Выстрелы отняли у него всю жизнь впереди, жену и ребенка, а его самого безвозвратно забрали у них.
— Три ночи не спал. Думал, если откажусь, они возьмут другого. Если пойду в полицию — посадят меня, Хорста тоже достанут, Хайке всё узнает. Тебя я знал три года, Андрей, — он произносит имя с усилием, словно оно весит больше всего рассказанного за ночь. — Знал, как ты пьёшь кофе, как ругаешь мои отчёты, как молчишь, когда сердишься. Они потому тебя и выбрали, ведь знали, что ты подпустишь меня близко. Я это тоже понимал. И всё равно выбрал себя.
— Многие выбрали бы, — говорю я. — А потом всю жизнь называли бы это отсутствием выбора. Я понимаю, как тебя подвели к той уборной. Но палец на спуск положил ты сам. Оба этих факта придётся оставить рядом.
Биндер отворачивается, плечи его несколько раз дёргаются. Он закрывает лицо здоровой рукой и плачет — тихо, без голоса. Я не трогаю его, утешать нечем, а прощать его меня никто не просил.
Когда он успокаивается, свет под жестянкой уже заметно бледнеет. Не фонарь тускнеет, ночь снаружи начинает сдавать.
— Теперь ты, — говорит Биндер, вытирая лицо рукавом.
— Что я? — сначала даже не догадываюсь я, о чем меня спрашивает Клаус.
— Откуда ты понял? Там, в пивной. Все случилось так, как будто ты ждал от меня чего-то такого? Сразу вышел следом и молча, без всяких вопросов, напал в уборной, как будто знал?
Я пока молчу, нет смысла что-то говорить из случившегося со мной, все равно никто не поверит.
— Место выбрал я сам, — продолжает он. — За день до встречи. Не говорил Инге, не писал, никто не видел. Ты вошёл именно тогда, когда я отрывал свёрток. Не минутой раньше. Таких совпадений просто не бывает.
Ладно, раз Клаус настаивает, придется ему что-то объяснить, хуже уже не будет.
— Я не знал про бачок и про пистолет. Зато я знаю тебя достаточно, чтобы увидеть — ты пришёл на обычную встречу, но ведёшь себя, как человек на собственных похоронах. Дважды проверил тамбур взглядом. Корн выпил одним глотком, а обычно за три раза выпиваешь. Спросил, имеешь ли право выпить со старым другом, но тут же попрощался так, словно уже получил ответ. Когда ты пошёл во двор, я просто пошёл следом. Остальное показал ты сам, — подробно я объясняю Клаусу его не явные, но все же промашки.