Страница 26 из 156
Глава 7
Я запоминаю данное объяснение. Не как какой-то строго определенный факт, только как личное ощущение человека, сидевшего в той машине.
Фонарь под жестянкой начинает понемногу садиться. Я шевелю батарейку, свет на секунду становится ярче, высвечивает лицо Биндера. В вагоне он был белым от страха, теперь уже стал серый от усталости.
— Расскажи, с чего всё началось, — говорю я.
— Я рассказал. С братом.
— Нет. С того места, где ты впервые сделал для них что-то сам, — настаиваю я, понимаю, почему Клаус не хочет отвечать.
Сам он неглупый человек и точно знает, когда начал говорить лишнее. Его вербовщики хорошо понимают в подобном вопросе, как создать особо доверительную атмосферу общения, чтобы жертва начала рассказывать хоть что-то. За это хоть что-то можно уже привязать измену родине и социалистическому образу мыслей. Поэтому нужно всего чуть-чуть лишней откровенности, потом правильная подсечка и рыбка почти всегда оказывается на крючке.
Биндер долго не отвечает, но потом все же начинает вспоминать:
— Хорст уехал на Запад в пятьдесят девятом, за два года до Стены. Не бежал ночью, не перелезал через проволоку, просто с билетом сел в поезд к невесте и не вернулся. Первое время писал часто, рассказывал о своей новой, непростой поначалу жизни. Потом письма стали приходить реже, некоторые вскрытыми, некоторые не приходили вовсе.
— Второй брат, Вернер, остался в Дрездене. У него жена Эльза и две дочери, сам он как раз уехал на несколько недель в Карл-Маркс-Штадт запускать оборудование. По воскресеньям я прихожу к девочкам с карамелью и чиню в квартире всё, до чего Вернер не успевал добраться, делать мне все равно нечего, — заметно угрюмо вспоминает Клаус.
«Но в ту сторону его никто не тянул, конечно, обычная семья рядом плохо годилась для тайного крючка. Крючком сделали Хорста — далёкого, уже совсем недоступного и потому особенно дорогого», — понимаю я начало вербовки.
— В шестьдесят девятом меня остановили у трамвайной остановки двое. Назвали имя брата и передали короткую записку его рукой, там было написано, что Хорст жив, помнит, просит не бояться. Внизу другим почерком были проставлены день и место встречи. Можно было пойти, можно не пойти, но я все же пошел. Так я попал в ту машину на стоянке у автобана и впервые увидел Аптекаря.
Да, вот тут уже была расставлена откровенная, хорошо понятная ловушка, Клаус должен был сразу отправиться к местным контрразведчикам, спросить в той же полиции про них. То, что он так не поступил, даже просто не разорвал связь, уже закономерно привело Биндера туда, где он оказался в итоге.
— Сначала речь шла только о брате. Можно передавать письма, иногда деньги, получать фотографии. Ничего опасного. Взамен попросили один пустяк, совсем ерунду — назвать, кто из советских специалистов на заводе отвечает за приёмку новой линии, — медленно рассказывает мне Клаус.
— Ты назвал? — почему-то я совсем не удивлен, с подобных мелочей обычно все и начинается.
— Это не было никаким секретом. Его фамилия висела в графике у мастера, ее все могли увидеть, — начинает он сразу спорить, тоже все правильно уже понимая.
— Но спросили все-таки не мастера? Спросили именно тебя? — срезаю я все его возражения одной фразой.
Клаус отворачивается, потому что сказать ему нечего.
В следующей закладке лежало письмо Хорста и сто западных марок. За что они там лежат вообще было непонятно, вроде, как плата за помощь, хотя Клаус не просил платить. Деньги он всё-таки взял, потому что это получалась половина обычной зарплаты инженера. Десять марок потратил почти сразу, купил Хайке французские духи у человека на вокзале, а ей соврал, что достал через знакомого шофёра.
— Мне хотелось хоть один раз подарить ей что-то настоящее, — говорит он сейчас.
«Да, если взял деньги — тогда совсем пропал. Так, уже в рассказе появляется Хайке, да еще с приличным подарком. Значит, она не просто так промолчала. Тут у нашего ликвидатора Клауса все серьезно. Как же он тогда согласился на убийство при ней?» — не понимаю все еще я.
Был ли в курсе сердечной симпатии Биндера сам Соболев, мне теперь не узнать, а для себя я снова кладу данное знание на полку.
— Остальные деньги спрятал. Но через месяц в тайнике появилась фотография, как я получаю первый конверт у машины. Никакой угрозы не было, только приписка, что теперь связь должна быть особенно аккуратной. Потом их заинтересовала всякая мелочевка, кто на работе пьёт, кто конфликтует с начальством, кто берёт домой дефицитный припой.
Я слушаю откровенный рассказ Клауса и все больше узнаю работу спецслужб.
Задания росли незаметно. Сначала фамилии и привычки. Потом графики смен. Потом номера плавок, брак на новых узлах, приезды советских инженеров. Каждый отдельный вопрос казался меньше предыдущего страха. Когда Клаус попытался отказаться, перед ним положили целую стопку фотографий и черновик заявления в МГБ. Там были валютные операции, разглашение, связь с Западом за финансовую поддержку. Брата обещали оставить в покое, если Клаус не станет усложнять сотрудничество.
Здесь я сам заметно удивляюсь:
— Ты верил, что они могут добраться до Хорста в Мюнхене? Испортить ему жизнь?
— Нет, — он ненадолго замолкает. — Да. Когда боишься, веришь сразу в противоположные вещи.
С тех пор он не спал по пятницам. По пятницам приходили указания или надо было звонить. В четверг вечером начинало сводить желудок, к утру субботы отпускало, если неделя проходила без встречи.
«Наш Клаус прямым ходом двигался навстречу язве желудка! Измена Родине и страх наказания не проходят просто так у подобных людей», — понимаю я сейчас.
— А деньги? — спрашиваю я про основную приманку.
— Почти все целы, — даже с какой-то гордостью отвечает Клаус.
— Зачем брал дальше? — теперь опять не понимаю я.
— Сначала потому, что уже взял. Потом… — он сжимает здоровую руку. — Не знаю. Если не брать, выходило бы, что я делаю это только из-за страха. Так можно было говорить себе, что я хотя бы не бесплатно…
Вот данное признание даётся ему заметно тяжелее, чем русский голос и часы. Там виноваты были именно люди в машинах, они ему приказывали, он не мог отказаться. Здесь — виноват только он сам.
— Где тогда деньги? — хранить валюту в ГДР можно только под половиком.
— Дома. Под половицей у окна, в жестянке из-под леденцов, — вот совсем не разочаровывает меня Клаус.
— Кто ещё знает про них?
— Никто.
— А Хайке? — продолжаю я допрос.