Страница 2 из 156
Четырнадцатого апреля семьдесят второго года наш сотрудник и его информатор встретились в пивной на рабочей окраине Дрездена. Где информатор должен был передать материал, только вместо этого достал пистолет и выстрелил два раза нашему офицеру в грудь. Выстрелил в упор, прямо через стол. Свидетели, которых потом опрашивала народная полиция и чьи протоколы, переведённые казённой машинисткой, лежали в деле, показали одно и то же.
«Немец отлучился в туалет, вернулся, что-то коротко сказал нашему, выстрелил дважды и вышел через зал спокойно, даже не побежав. Наш умер до приезда полиции».
Осмотр места происшествия зафиксировал, лист сорок, я помню его наизусть — «в дворовом туалете, под фаянсовой крышкой бачка, нашли обрывки чёрной изоленты и стертый прямоугольник в пыли, след спрятанного там свёртка».
Оружие ждало будущего убийцу там заранее. Ствол редко приносят на подобную встречу, потому что всегда может случиться проверка. Ствол кладут загодя, подобному учат в одних и тех же школах по обе стороны любой границы. Материал для передачи тоже исчез, если он вообще был у информатора, про него в протоколах ничего нет.
Только через двое суток, шестнадцатого апреля, в одну ночь посыпалась вся линия, начиная с Востока до Западе, начались аресты, провалы, две семьи не успели вывести.
Дело закрыли в семьдесят четвёртом с формулировкой, от которой у меня и сейчас, через пятьдесят лет, сводит судорогой оставшиеся зубы: «в связи с невозможностью установления».
Пивная называлась «Цур Линде» и стояла в Пишене, прямо у трамвайного депо. К делу была подшита схема зала, вычерченная старательным полицейским рейсфедером. В ней есть шесть столов, стойка, кухня, туалет во дворе через тамбур, еще серый крестик в углу, у стены. Я столько раз смотрел на этот крестик, что могу теперь нарисовать схему с закрытыми глазами.
К служебному делу было подшито личное убитого сотрудника, тонкое, обычное командировочное. С фотографии три на четыре на меня смотрел парень лет тридцати: тёмные волосы, спокойные светлые глаза, твёрдый рот.
Старший лейтенант, в переписке «Инженер», без лишних затей, но хорошо толковый, судя по отчётам. Все же за три года собрал линию, до которой у Центра десять лет никак не доходили руки.
Его лицо я запомнил лучше, чем лица собственных однокурсников, так бывает иногда с лицами людей, которым ты задолжал. А я считал, что наша контора ему здорово задолжала. Как минимум — правильный ответ на многие вопросы.
Я тогда, в семьдесят девятом, написал по данному, сильно заинтересовавшему меня делу, справку на четырёх листах, которой у меня никто, конечно, вообще не просил.
В справке было три вопроса.
— Почему опытный сотрудник остался за столом, когда источник вышел и вернулся с рукой в кармане?
— Почему информатор, работавший чисто три года, пошёл на убийство, которое безнадежно хоронило его самого?
Самый главный — откуда информатор знал, что стрелять можно без опаски, что прикрытия у встречи в тот день не будет. Судя по всему, как он открыто стрелял и спокойно вышел, даже не оставив на месте пистолет, подобное знание у него точно имелось.
Справку у меня забрал непосредственный начальник, прочитал при мне, снял очки и сказал фразу, которую я запомнил на всю дальнейшую службу:
— Вопросы у тебя правильные, лейтенант. Поэтому подшей их вот сюда подальше, в самый низ, и никогда никому больше не задавай. Потому что здесь собраны опасные вопросы, на которые никто из начальства не захочет ответить. Но тогда отвечать за чужие просчеты и излишнее к ним любопытство придется именно тебе.
Я долго спорил с ним, но потом все же подшил и вопросов больше не задавал. Сорок семь лет не задавал вслух.
Данная справка, к слову, обошлась мне довольно недешево, всего лишь в свою служебную биографию. Через пару лет моё представление на учёбу уехало в стол, а в академию поехал другой, звонче щёлкавший каблуками. Потом была ещё одна история, в восемьдесят третьем, когда я наотрез отказался визировать бумагу высокому начальнику. Которую нельзя было визировать, если ты собираешься по вечерам спокойно смотреть в глаза собственной жене. Начальники часто менялись, формулировка в аттестациях не менялась: «грамотен, исполнителен, инициативу проявляет избыточно».
Про то, что я упертый правдолюб и не иду на скользкие компромиссы, нигде и никогда не писалось, только передавалось негласно. От одного начальника к другому, на меня махнули рукой, в подобные темы уже больше никогда не привлекали.
Поэтому майора я получил только в тридцать четыре года и в майорах ушёл.
Люда говорила, зато ты спишь по ночам. Я и правда спал. Не все из тех, кто обгонял меня на поворотах службы и карьеры, могли сказать про себя то же самое.
Начальника того давно уже нет, и дела тоже, я проверял в девяностые, когда всё продавалось и всё открывалось. Уничтожено по акту, три подписи, все три были мне знакомы.
Теперь остался только я, ходячий носитель гиблого дела, почти семьдесят лет, зрение минус девять, давление сто шестьдесят.
Архив на двух ногах.
Ритуал на четырнадцатое апреля у меня очень простой, чисто стариковский. Когда уже не можешь ничего изменить, но должен хоть что-то сделать. Не для него сделать, уже только для себя самого напомнить и обозначить.
В этот день я достаю с полки немецкий словарь — тот самый, с которым готовился к первой командировке. Сначала открываю его наугад, читаю колонку слов, как поминальный список, потом убираю обратно. Люда за сорок лет так и не спросила, что это за день такой. Она умела не спрашивать лучше, чем я умел молчать, на этом, наверно, мы и держались вместе — и в конторе, и в жизни.
А про себя я задаю те три вопроса каждое четырнадцатое апреля.
Чайник вскипел и громко щёлкает. Насыпаю побольше заварки, добавляю до самого верху кипятку, оставляю настояться на столе. Беру и несу чашку Люды в комнату, как на середине коридора понимаю, что до комнаты её не донесу.
Такое ощущение приходит, как приходило уже дважды, только теперь без предупреждения и всерьёз. Даже не боль, а тяжелый вес, точно кто-то очень спокойный и очень сильный кладёт ладонь мне на грудь изнутри. После чего мягко, без всякой злобы, начинает прижимать меня к полу.