Страница 123 из 156
На столе между нами лежит Нимцович. В управлении Гурьева – осталась записная книжка Крамера, где есть описание примет Вайса. В кармане Лоренца – вырванный лист с моей фамилией, результат непростого соглашения, по которому все молодцы.
Теперь человек, которому, по моему мнению, подчинялись Биндер, Крамер и Инге сидит рядом и откровенными намеками обещает полностью заблокировать мне будущую жизнь в комитете.
«Посмотрим, дорогой Генрих Оттович, куда нас обоих выведет жизнь», – хочется мне сказать гостю, но я молчу.
Уже давно знаю, что не обязательно оставлять за собой последнее слово. Результат показывают именно дела.
– Мы не доиграли, Андрей Николаевич, – говорит Вайс. – Помните?
– Помню. И уверен, что доиграем обязательно, – теперь я тоже бросаю Вайсу определенный вызов.
– Вот и хорошо. Я не люблю незаконченных партий, – вот сейчас его слова кажутся мне незаметной угрозой.
Но я уже понимаю, что все обстоит совсем не так, как сейчас мне кажется.
Если Вайс имеет отношение к Крамеру, то пришел не для того, чтобы закончить работу. В столовой фрау Кемпе для этого слишком светло, слишком тесно и слишком много печенья. Он проверяет сейчас совсем другое, что я вынес со стройки, заметил ли пропавшие часы, говорила ли со мной Инге. После «Цур Линде» и Йоханнштадта третий выстрел подряд связал бы все подобные события даже для самого ленивого следователя.
– После вчерашнего дня ваши главные фигуры будут заняты вами, Андрей Николаевич. Вооружённый инженер, чужие машины, поездки вне маршрута, человек в розыске под прачечной. У начальства возникает желание сначала ограничить движение, потом строго выяснять подробности, – теперь Вайс уже ничего не скрывает.
«Вот и новая угроза для меня, открыто и без лишних реверансов, – понимаю я. – Все‑таки я спровоцировал обычно невозмутимого герра Вайса. Поэтому он не смог сдержаться».
Слова перечислены не в том порядке, в каком их мог бы узнать какой‑то сосед по пансиону. Оружие относится к Пишену, машины к моим поездкам последних дней, маршрут к служебным журналам представительства. Стройка только даёт повод сложить их вместе, но все мои прегрешения известны Гурьеву. Ведь именно он пока решает, что из них было сделано неправильно, а что – настоящий подвиг на службе Родине.
«Только одно мое чудесное спасение повело все спланированные Вайсом события по совсем другому пути. Где всем хватило и побед, и поражений, так что теперь наступило шаткое равновесие. Поэтому Вайс и пришел проведать меня, чтобы еще раз посмотреть на человека, который все же выжил, хотя по его приказу должен был обязательно умереть», – теперь понимаю я.
«Он хочет понять, почему все пошло не так. Наша сеть не разгромлена, в отличии от западной, за простую смерть Биндера, к которой его приговорили, как использованное изделие, пришлось очень дорого заплатить. Еще возможен серьезный международный скандал, когда всплывет, что западные ликвидаторы убивают на территории ГДР ее же граждан. Все данные для подобного расследования и оглашения результатов у наших служб есть. И выпущенный за Стену агент, и встречающие его там спецслужбы. Вопрос только в том, нужно ли подобное осложнение в тот момент, когда в Бонне решают судьбу восточных договоров. И нужны ли они на самом деле Советскому Союзу и ГДР?» – задумываюсь я первый раз.
– Соседи такого знать не могут, – говорю я.
– Это не городской слух, – не спорит Вайс.
– Тогда служебный? Внешняя торговля лезет не в свои дела? – немного щелкаю я по носу своего оппонента.
– Это пока черновик. Даже без подписи. В понедельник он станет трудным вопросом для вашего начальства, – любезно объясняет мне Вайс, делая вид, что не заметил моего щелчка.
– Почему вы говорите мне об этом? – становится интересно.
– Чтобы вы не приняли проверку за случайность, – тут же предупреждаем меня Вайс.
– Это предупреждение?
– Нет. Проверка уже подготовлена, предупреждения не будет, – отрезает он.
«Откуда у него выход на наш верх, если он может так быстро осложнить мне жизнь? – сейчас задумываюсь я в первый раз. – Книги жалоб около комитета не висит. Значит, я все же здорово испортил планы Вайсу, если он сам пришел угрожать и провоцировать, чтобы получить хоть какую‑то информацию. Ничем другим его поведение я объяснить не могу».
Вайс берёт с колена перчатки.
– Если вас будут держать на заводе, и вы станете каждый день три раза отмечаться у дежурного, новый человек с пистолетом никому уже не понадобится, – сейчас он очень серьезен, потому что говорит самое главное.
– А если бумаге не поверят? – интересует меня.
– Проверка всё равно начнётся, – убежден Генрих Оттович, но все же не уверяет меня, что она обязательно плохо для меня закончится.
На втором этаже закрывают окно, стекло коротко дребезжит в раме.
Вайс встаёт, оставив книгу на столе.
– Передайте Аникину. Книга ему пригодится.
Он надевает перчатки, светлая полоска на запястье исчезает, и выходит из столовой, не прощаясь. В прихожей фрау Кемпе открывает ему дверь, Вайс галантно благодарит её и выходит.
– Вежливый человек, – говорит она. – Только кофе почти не пил.
– Может быть, торопился, – задумчиво говорю я, ведь мне тоже совсем не до кофе.
Но раз уж хозяйка решила нас угостить из своих личных запасов, не выпить свою чашку будет крайне невежливо с моей стороны.
«Теперь меня будут сперва ограничивать. Отнимать маршруты, людей, доверие начальства – ровно так, как он только что объяснял на примере шахмат. Совпадение это или предупреждение, я пока не знаю. Но дверь за Вайсом закрывается, а наша партия действительно продолжается», – размышляю я, отхлебывая из чашки.
Фрау Кемпе уносит кофейник. На блюдце Вайса лежит нетронутый кусок сахара. Велосипед отъезжает от дома, звенит на перекрёстке и через несколько секунд смешивается со звоном трамвая. В столовой остаёмся я, Нимцович и часы над буфетом, отстающие ровно настолько, чтобы хозяйка каждый вечер успевала удивиться.
Я закрываю дверь столовой и беру книгу. Переплёт потёрт у нижнего края, страницы раскрываются возле главы о блокаде, но никакой записки между ними нет. На форзаце карандашом стоит старая цена, частично стёртая пальцем.
Рат уже предупреждал меня не смотреть сначала на обложку, поэтому я сразу снимаю обложку. На внутренней стороне стоит маленький владельческий штамп, почти стёртый у края. Чернила выцвели, но имя и адрес ещё читаются.
Herma