Страница 120 из 156
Кранц забирает свой двуязычный комплект и одну копию приложения. Коричневый конверт остаётся закрытым до его ухода. В дверях он велит Лоренцу представить к вечеру список сотрудников, допустивших утрату бланка, плана и несанкционированный доступ к печати. Ни моей фамилии, ни слова о излишней самостоятельности больше не произносит.
Ида задерживается, собирая использованную копировальную бумагу. На последнем листе ещё можно разобрать заголовок и фамилии. Она старательно рвёт его на мелкие полосы, складывает в конверт и уносит с собой, немецкий основательный подход во всем хорошо виден на ее действиях.
Когда шаги Кранца стихают, Ковальчук кладёт остаток хлеба на блюдце.
– Он перепишет доклад наверх, – произносит он.
– Перепишет, – соглашается Лоренц. – Но подпись уже поставил здесь.
– Почему вы отдали ему руководство?
Лоренц поворачивает немецкий экземпляр к свету и проверяет нижнюю страницу.
– Потому что руководитель всегда может наказать своего подчинённого. От союзника, который действовал сам, ему пришлось бы защищаться. Поэтому второе для него опаснее.
Он раскрывает коричневый конверт и достаёт копии по одной, ничего не комментируя. На странице с мюнхенским номером задерживается дольше, затем возвращает два листа и берёт только оговорённые.
– Услуга оказана, – говорит он.
– По фирме будете работать через нас до понедельника, – отвечает Ковальчук.
– До понедельника, – повторяет Лоренц.
Лоренц убирает копии в папку. На пороге он встречает тётю Зину с дымящейся кастрюлей. Она предлагает на обед свежий горячий картофельный суп, и гауптман, посмотрев на часы, возвращается к столу.
Через пять минут он ест картофельный суп рядом с Верой и обсуждает с ней перевод немецкого служебного слова. Ковальчук уходит звонить Гурьеву, а Аникин догоняет машину Кранца уже во дворе, чтобы вернуть забытую Идой перчатку.
Подписанный текст лежит передо мной, Вера прижимает его край тяжёлой чернильницей, чтобы листы не разъехались от сквозняка.
«Все получили все, что нужно. Операция шла под немецким контролем, информатор, уже с нашей стороны, Клаус Биндер убит агентом западной спецслужбы. Агент ранен уполномоченным советским товарищем, прошел границу раненым по поддельным документам, что является уже не нашим косяком. Все получили, что хотели, но Клаус все равно мертв», – понимаю я тоскливую правду.
На самом деле я хорошо знаю, как ведутся подобные дела в обоих ведомствах, поэтому совсем не удивлен.
Гурьев приходит после трех и не снимает плащ, только расстёгивает верхнюю пуговицу и просит закрыть окно. Лоренц к этому времени уже уехал. В комнате остались три пустые тарелки, запах супа и советский комплект соглашения.
Полковник читает соглашение стоя, задерживаясь на первой странице возле моей фамилии, а на последней возле подписи Кранца.
– Кто предложил руководство немецким товарищам? – интересуется сразу.
– Лоренц, – отвечает Ковальчук.
– Кранц долго сопротивлялся? – спрашивает Гурьева.
– Почти сразу согласился.
Гурьев смотрит на его подпись.
– Значит, он сильно поспешил.
Гурьев садится и просматривает приложение, пока Ковальчук перечисляет переданные немецкой стороне сведения. В списке три страницы книжки, фотография Крамера, описание, время перехода, мюнхенский телефон и открытые данные фирмы. Полковник выслушивает до конца и возвращается к странице с номером.
– Обозначение возле фамилии Инге осталось?
– Осталось.
– След часов Вайса?
– Нет. Ни в копии, ни в устном объяснении их нет, – уверен Ковальчук
– Правильно. Его показали только Соболеву. Пока не знаем зачем.
Закончив читать, он закрывает папку.
– Обмен одобряю. До получения ответа из Мюнхена новых сведений Лоренцу не давать. Исключение возможно при непосредственной угрозе жизни человека.
Ковальчук заносит распоряжение в блокнот.
– По Соболеву? – спрашивает он.
– С понедельника завод и утверждённый маршрут. Все встречи через майора. Вайса не ищете, Одинцова не проверяете, в транспортную контору без сопровождения не ходите.
– Вайс сам может появиться! – есть у меня подобное предчувствие.
– Тогда не выгоняйте его на улицу. Слушайте и докладывайте. Никаких вопросов, придуманных по дороге. Вы уже получили от него часы, Инге и пивную. Только за каждый свой подарок он все‑таки взял больше, чем оставил, – отвечает полковник. – Не делайте ему больше подарков.
– Вчера он получил окно у Клауса, – напоминаю я.
– Окно ему дали раньше. Вчера он просто узнал, насколько быстро мы умеем его закрывать. Получил документы, вывел Крамера и заставил нас с Кранцем поделить ответственность. Этого вполне достаточно для одного дня, – подчеркивает Гурьев.
Ковальчук перестаёт писать, когда Гурьев касается пальцем подписанного листа.
– Немецкий протокол выводит вас из открытой части операции, Соболев. Не путайте это с оправданием. Здесь остаются сокрытие Биндера, самовольные поездки, сокрытие пистолета после Пишена и звонок семье, по которому нашли убежище.
– Зато официально оружие вчера не применял, – напоминаю я.
– Я умею читать. Речь не о вчерашнем дне, – отвечает полковник.
Гурьев говорит без раздражения, Ковальчук не вмешивается.
– До особого распоряжения никаких решений в одиночку, – продолжает Гурьев. – Даже если они кажутся единственными. Особенно тогда.
– Понял.
– Хорошо. Сегодня вернётесь в пансион и поспите. Завтра на заводе будете инженером. Работу на заводе больше не считать второстепенной, – приказывает он.
Уличные часы отбивают половину третьего. Гурьев вспоминает о плаще и только теперь снимает его, а Ковальчук идёт за машиной. Я остаюсь возле карты предметов, где каждому столу, окну и двери заранее назначено одно название.
Подписанный совместный протокол тоже назначил мне одно. До следующего вопроса я снова инженер Соболев.
В пансион возвращаюсь трамваем, поскольку Ковальчука вызвали к раненому посту в больницу, а Гурьев не стал держать водителя ради трёх остановок. Маршрут и время выхода записаны у дежурного.
На конечной женщина подбирает оставленный кем‑то детский шарф и кладёт на спинку скамьи. Почти пустой трамвай трогается, кондуктор продаёт мне билет, затем садится напротив и штопает служебную перчатку. На поворотах игла останавливается в воздухе, после каждого рывка снова входит точно в прежнее отверстие.