Страница 10 из 156
«Пистолет не сбросил тут же. Явно хотел показать, что любая погоня будет сурово наказана. И ведь легко добился своего, никто из пораженных стрельбой посетителей „Цур Линде“ не бросился его догонять. Куда ушел тогда „Ткач“ со двора тоже никто не видел. Наверно, воспользовался сегодняшним маршрутом, уже хорошо присмотренным для отхода заранее. Не зря же сегодня рванул по нему сразу, как только выскочил из уборной», — теперь я лучше понимаю то, что случилось тогда.
Ни ареста, ни тела, ни следа, ни каких-то агентурных отголосков. Он не всплыл здесь в реке и не всплыл потом на Западе. Я сорок лет читал подобные дела, поэтому пустые строки в них выучил лучше заполненных. Там, где исполнитель подобного калибра исчезает совсем бесследно, такое почти всегда значит одно — его вскоре прибрали свои же, тихо и сразу, пока еще горячий. Прибрали, закопали или утопили с гарантией, обычно все именно так случается.
«Технологии избавления от тела давно изучены и проработаны, у ликвидаторов самого ликвидатора уже есть план. Речка, пруд, болото, заброшенная постройка, просто лес, вариантов вообще довольно много! Будущая могила может быть уже даже выкопана, если имеется подобная возможность», — размышляю я.
Почти всегда такое случается с исполнителями, когда они больше не нужны. Но все же не всегда. Разница между этими двумя фразами — как между приговором и гипотезой, сейчас я велю себе помнить её всю дорогу до вокзала.
Если гипотеза верна, то механика всего дальнейшего известна и довольно скучна, я сам сотни раз читал её в чужих делах. Исполнителю заранее собирают выход с места проведенной акции. Собранный чемодан терпеливо ждет его в камере хранения. Билет — на известный ему и обязательно хозяевам поезд или автобус. Адрес — тихая квартира где-нибудь в глуши, где можно пересидеть месяц-другой. Пока не появится возможность выехать на Запад, что обязательно обещают в подобных случаях.
Вроде бы бегство на Запад из ГДР всегда можно устроить, если есть большое желание вытащить агента. Просто нужно время и хорошая организация, так примерно говорят исполнителю или провалившемуся агенту.
И еще он получает обязательно твёрдое, уверенное обещание, что его на конспиративной квартире не найдут и не тронут. Хозяева в подобных случаях не любят никаких лишних импровизаций. Зато хозяева очень любят правильно составленное расписание. Поэтому провожают до предложенного укрытия не из какой-то особой заботы. Ведь обещанное тихое место — это то самое место, очень удобное для окончательного решения вопроса. Куда человек приходит сам, своими ногами с надеждой в груди, старательно держась подальше от любых случайных свидетелей и попутчиков.
Карандашная пометка в расписании ложится в данную схему, как патрон в патронник. «N-St. 21.30».
Вечерний поезд с Нойштадта. Если я прав, то Клауса ждет впереди тихий полустанок, которого пока нет в его планах. Если не прав — тогда потеряю ночь на чужом вокзале.
Ночь я готов проиграть. Клауса, мою единственную нитку к тому, кто заранее знал про пустое окно — точно нет.
До половины десятого остаётся два с лишним часа. Иду вдоль трамвайных путей, не быстро и не медленно, походкой человека, которому здесь все давно уже неинтересно. Город к вечеру притихает, витрины гаснут, из кнайп тянет пивом, вечерним табаком и веселым шумом. Редкий трамвай простукивает мимо, полный народа и освещённый в темноте, как аквариум.
«Нет, в трамвай Клаус не пойдет, тем более мокрый и без куртки, да еще с разбитым лицом. Доберется пешком до вокзала, — еще раз понимаю я. — В трамвае он окажется слишком заметен. Как раз многие кондукторы трамваев в ГДР работают осведомителями „Штази“, но в Дрездене недавно установили кассы самообслуживания, так что кондукторов здесь просто нет».
Дрезден доживает обычную пятницу и знать не знает, что в его пивной сегодня не состоялось убийство. Поэтому легко раненый инженер ушёл своим ходом в ночь, а человек, который должен был стать убийцей, сидит сейчас где-то в тёмной щели и очень нетерпеливо ждёт поезда, не зная, что билет ему выписан в один конец.
«Второго билета уже не будет», — данная гипотеза кажется мне самой вероятной в данном случае.
Самой вероятной, но, опять же, далеко не единственной. Такое случается, пусть редко, но все же случается. Когда агент выполнил свою работу на «отлично», когда у нему есть интерес на будущее, когда дело стало слишком громким, чтобы не предъявить его потом западной прессе, как человека, выбравшего настоящую свободу.
«Правда, тогда он не должен быть запятнан в убийстве, как наш 'Ткач», — напоминаю я себе.
Дрезден-Нойштадт оказывается вокзалом-младшим братом Хауптбанхофа. Гораздо тише главного, провинциальнее, с гулким чугунным нутром начала века, когда каждый шаг отдаётся под сводами, как в бочке. Народу довольно немного, потому что вечер пятницы вытекает из центра города сейчас через другие двери.
«Да, в толпе не спрячешься, здесь все на виду. Придется работать очень осторожно и незаметно», — предупреждаю себя я.
Сейчас я довольно сильно озяб из-за ранения и мокрой одежды под мелким дождем, поэтому решаю немного согреться.
В буфете «Митропы» беру кофе, самый настоящий, поэтому дорогой, из большой кофемашины. Разговорчивая буфетчица, немолодая женщина с лицом, повидавшим все поезда этой страны, наливает мне с горкой и ласково приговаривает: на дорожку надо полную, герр, примета такая.
Первый настоящий кофе моей новой жизни оказывается горьким, обжигающим и незаслуженно прекрасным — как вообще всё теперь в новом теле.
«Еще придется заслужить новую жизнь, если в старой не сделал много чего важного!» — понимаю я, но все равно радуюсь ощущению молодого здорового тела.
Вспорхнувшего на узкий высокий стул, как птица, даже с раненым плечом без всяких усилий.
«Раньше бы просто побоялся на него залезать», — усмехнулся про себя.
За кофе отдаю шестьдесят пфеннигов и остаюсь сидеть с ним у высокого столика, откуда просматриваются оба выхода на перрон. Понемногу осматриваюсь, пытаясь слишком заметно не бросаться в глаза.
Ночной вокзал живёт своей жизнью вполголоса: немецкий солдат-отпускник спит сидя, в обнимку с вещмешком, сменные рабочие пьют пиво без спешки людей, которым некуда опаздывать, дежурная в красной фуражке проходит вдоль перрона, как учительница мимо притихшего класса.