Страница 107 из 111
Не прошло и нескольких дней, как Мэй Линь вернула себе прежнюю гибкость и проворность. Она обнаружила, что сад Мяньчунь располагался на горе Фушань, где раньше была резиденция правителя Цзинбэя. Благодаря горячим источникам здесь круглый год цвели цветы.
Мужун Цзинхэ навещал ее каждый день. Но глядя, как он посреди ночи поднимается и спешит во дворец, она испытывала некоторую жалость, однако не могла подобрать слова, чтобы ее выразить. Он не запрещал девушке покидать сад Мяньчунь, но при выходе за ворота ее обязательно сопровождала охрана, поэтому уйти оттуда не представлялось возможным. Мэй Линь не понимала, что на уме у Мужун Цзинхэ. К счастью, она умела ко всему приспосабливаться, а учитывая живописный вид и множество знакомых лиц, особо не возражала.
В свободное время она находила утешение в простых занятиях. Однажды, когда она шила туфли, дверь распахнулась, и вошел Мужун Цзинхэ, прижимая к груди пушистого белого щенка. Он протянул щенка девушке, словно пытаясь добиться ее расположения.
– Посмотри, кого я тебе принес!
Мэй Линь взглянула и безучастно спросила:
– Собака? Зачем мне собака?
Мужун Цзинхэ растерялся, словно его окатили холодной водой, но тут же принял невозмутимый вид.
– Не хочешь? – Он полагал, что все женщины обожают маленьких животных, припоминая, как Ай Дай не выпускала из рук огненно-красного зверька. Поэтому он велел найти в подвластных ему странах этого щенка, обладающего, как уверяли, столь же благородной кровью, как и императорская семья. Лишь бы ее порадовать.
Мэй Линь помотала головой и продолжила шить туфли.
Ожидания не оправдались. Мужун Цзинхэ, несколько разочарованный, впихнул щенка ей в объятия.
– Я дарю тебе. А ты хорошенько о нем позаботься.
Сонный щенок свернулся в клубочек и, не интересуясь происходящим, будто это его не касалось, заснул.
Мэй Линь опешила и быстро убрала иголку с нитками, чтобы не поранить малыша. Она взглянула на упрямого императора и, смирившись, спросила:
– Я сама на чужом содержании – как же смогу заботиться о щенке?
– Мы будем воспитывать его вместе – ты и я. – Он высокомерно вздернул подбородок, словно оказывал ей милость.
Мэй Линь рассмеялась.
– Если тебе так нравится о ком-то заботиться, то возьми его себе. Зачем меня в это впутывать? Мягкие, капризные создания не по мне.
Она и так каждый день терпит одну капризную личность, зачем ей еще кто-то.
Лицо Мужун Цзинхэ помрачнело: эта женщина совсем не замечает добрых поступков! Но он не разозлился на нее, а только сглотнул досаду. Взглянув на туфлю в руке Мэй Линь, он тут же ее выхватил.
– Что это ты делаешь?
Мэй Линь вздохнула. Она и правда не понимала, как, будучи императором, можно целыми днями болтаться здесь и докучать ей. Даже не давал посидеть спокойно.
– Я обратила внимание, что туфли шамана скоро развалятся, поэтому решила сшить ему новые. – Она не была уверена в своих умениях, но знала, что шаман непривередлив, и потому взялась за это дело.
Кровь ударила в голову Мужун Цзинхэ.
– А почему ты мне ничего не сшила? – выпалил он. Единственный мешочек с благовониями, и тот пришлось отобрать у другого.
Мэй Линь молчала. Она помнила, как однажды сшила для него такой мешочек и что он ей тогда сказал. Судя по всему, он забыл об этом, а вот она – нет.
– Я спрашиваю: почему мне не шьешь? – обрывая конец нитки от подошвы, допытывался Мужун Цзинхэ. Если он ее мужчина, почему она другому шьет?
Мэй Линь со вздохом указала на туфли Мужун Цзинхэ, такие затейливые и тонко выполненные:
– Я шью грубо – ничего похожего сделать не смогу. Да и потом, у тебя столько обуви, что век не сносить. Зачем мне еще шить?
Если она сошьет ему пару, он вряд ли хоть раз наденет. И стоит ли тратить на это силы?
– Это неважно! – недовольно буркнул Мужун Цзинхэ. – В общем, шить будешь только для меня, а о шамане позаботятся, я распоряжусь.
Взглянув на расползающуюся подошву, он остался доволен, прихватил обе туфли и с важным видом вышел.
Мэй Линь так и осталась сидеть с белым щенком в объятиях, провожая императора недоуменным взглядом и пытаясь прийти в себя.
С того дня шаман, при всей своей непритязательности к вещам, обрел столько пар обуви и комплектов одежд, что за всю жизнь не сносил бы.
Конечно, Мэй Линь не стала шить обувь для Мужун Цзинхэ. Сановники подняли бы его на смех, увидев, как он расхаживает в ее плохоньких башмаках. В итоге она вовсе оставила рукоделие и решила больше к нему не притрагиваться. Прогуливаясь по холмам в саду, она думала, как же ей дальше быть.
Мэй Линь не допускала мысли о каком-либо совместном будущем с Мужун Цзинхэ. Оно и раньше было невозможно, а сейчас тем более, хотя его намерения проявлялись все очевиднее. Казалось, он совсем не собирался отпускать ее. Мэй Линь уже даже не переживала о том, что он император – но как она может остаться рядом, если он рано или поздно возьмет в жены другую? Девушка была растеряна. Она полжизни провела в смирении, неужели ей и дальше предстоит сносить все молча? Глядя на окутанные туманом подножия гор, она впервые осознала, что причина ее нерешительности кроется в его нежности и печали.
– Госпожа, к вам пришли. Говорят, вы знакомы, – раздался за ее спиной голос Ди Тан. С тех пор как Мэй Линь очнулась, Ди Тан постоянно находилась при ней, вероятно, потому что ранее уже прислуживала ей в Цзинбэе.
Мэй Линь испытала легкое недоумение, пытаясь вспомнить кого-либо из старых знакомых. Юэ Циня, которого сослали в Наньюэ в наказание за обман Мужун Цзинхэ, все хорошо знали. К тому же, учитывая характер этого парня, он ни за что бы не стал дожидаться внизу. Так кто же это мог быть?
В гостевом зале, украшенном цветами, ее ждала женщина средних лет. Глаза ее были тонко подведены, а волосы аккуратно уложены. Одежда не выглядела новой, но и не была заношенной. Женщина то садилась, то вставала, постоянно перебирала складки платья и теребила волосы. Очевидно, она была напряжена и волновалась.
Мэй Линь, глядя на нее снаружи через окно, поначалу сохраняла спокойствие. Но в итоге ее пульс учащенно забился, словно барабан на поле боя, а на ладонях проступил холодный пот.
Женщина как будто почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Сердце Мэй Линь болезненно сжалось. Она поспешила к двери, но вошла уже спокойно, со сдержанной улыбкой. Правда, спокойствие длилось недолго.
– Дитя… Мое несчастное дитя…