Рывок в будущее

А еще мы тут производим тягачи наземные и паровые экскаваторы. Мелкая серия пока, но серия. Паровые тракторы и грузовики еще планируем. Пока с трансмиссией проблемы. Металл хороший нужен. За ним на Урал и еду.

Даже возникает соблазн создать-таки некий кластер. Вертикально интегрированную компанию по образцу моего Горно-промышленного общества на паях «Урал-металл». Но тогда тут нужно выстраивать всю цепочку – начиная от образования и подготовки кадров, заканчивая добычей полезных ископаемых и ресурсов для дальнейшей переработки.

Да, придется выстраивать. На «Урал-металл», конечно, опора, но длинное плечо получается. Надо тут искать варианты. И металл, и топливо.

Сегодня я тут «дикарем». Без официоза. Отказался от сопровождающих. Истребовал какого-то толкового пацана в сопровождающие. Чтоб и пояснить мог где что, и заблудиться не дал.

Толковый малый оказался. И язык подвешен, и мысли дельные. Сначала жался перед авторитетом цесаревича, но я его разговорил, так что через четверть часа он уже болтал без умолку. И о верфи, и о жизни, и о мечтах своих.

А мечты были у него.

– Как звать-то тебя?

Тот почему-то шмыгнул носом.

– Ванька. Иван.

– А по батюшке?

Он окончательно смутился.

– Петра сын.

– Петр? Хорошее имя. И Иван – хорошее. А есть ли, Иван Петрович, у тебя фамилия?

Кивок.

– Есть. Отчего же не быть. Кулибины мы.

Я даже крякнул. Так, наверно, крякает уставший старатель, который зол и голоден, промочил ноги, перебираясь через бурный ручей, который проклял все на свете, поймав вдруг краем зрения блеск золотого самородка в отвалах грязи и щебня… На Урале-то я таких самородков немало помнил. Но их там и без меня научат или скоро стали бы учить. А вот этот брильянт я как-то из головы упустил. А скольких еще имен история не сохранила? Но теперь здесь я, и шанс у них оставить свой след в истории тоже.

Глава 2. Чугунный хлеб Урала

МОСКВА. КАДАШЕВСКАЯ СЛОБОДА. 26 июня 1749 года

Нестройный скоп подгоняемых штыками людей нехотя втянулся на площадь перед правлением фабрики.

– Стоять! – гаркнул капитан Павлов. – Господин купец, принимай своих работников!

Члены товарищества и конторские уже высыпали на крыльцо правления.

Болотин скривил улыбку. Долго же вояки его людей собирали.

– Пошто стали, как не родные? – приветствовал толпу купец. – Быстро к станам!

Кирилл Вонифатьевич был зол. Нет не зол. Он едва сдерживал в себе бешенство. Его фабрика. Его с компаньонами суконный завод уже третью неделю стоял. Четырнадцатого числа еще разбрелись работнички, и городской полицмейстер с Бутырским полком этих лодырей собирал. И то, если бы не стали мутить они других на бунт, чем испугали государыню на богомолье, так бы как в тридцать седьмом годе до осени бы отлавливали прогульщиков. Они

его

люди! Их прошлая государыня Анна Иоанновна окончательно к его фабрике приписала! А они презрели ее указ, негодники! Ну он им задаст!

Работники стояли, сгрудившись, и идти в цеха не спешили.

Кто-то из надзирателей, подбежав к толпе, попытался на ткачей кричать. Но отскочил, унюхав рабочий кулак у своей сопатки.

– Стреляй, капитан! Стреляй! – взвизгнул лизоблюд.

У Иоасафа Батурина аж душа от такого кровью обливалась! Кабалят свободных людей купчины смердящие! А что он, поручик Бутырского полка, сделать может? И так уже раз был за справедливость разжалован в солдаты. И против капитана сейчас не пойдешь. Эх, что же вы не встали в апреле, суконщики? Пока здесь цесаревич был. Можно бы было… Он бы не потерпел такого! Правду говорят люди – справедлив цесаревич! За народ ратует!

– Кончай бесчинствовать! Толкай прикладами! В палаты, сукиных детей! За-го-няй!

Солдаты нехотя приступили к толпе и стали теснить ее к суконным цехам.

Батурин уже выделил для себя заводил и приступил к одному из отстающих близко, шепнул на ухо:

– Терентий, – имя суконщика поручик уже слышал и знал, что оно подкупает собеседника, – письмо новое напишите, я цесаревичу передам. На него, на освободителя, одна у нас надежда.

Кряжистый работник на служилого зыркнул. Узнал он в Батурине доброго охранщика. Кивнул. Прибавив шаг, чтобы сговора не прознали, к своим пошагал.

Батурин тоже подбодрил свой взвод. Входить они в цеха не стали. Там пусть заводчики сами заставляют ткачей горбатиться. Их же дело солдатское – снаружи стоять. Чтоб снова не разбрелись работники.

«Что же, может, все и к лучшему? – поручик старался думать спокойно. – Пока Петр вернется, можно хорошо все подготовить, суконщиков придержать до нужного часа, верных товарищей да удалых людей по посадам через знакомцев по ссылке сыскать».

– Отольются кошке мышкины слезки, – пробубнил Иоасаф и тут же зыркнул по лицам своих солдат. Вроде глядят с пониманием.

«Здесь же вроде какой-то англичанин крутился? – припомнил Батурин. – Нам еще его имя чудное называл, на Ка… о, Каванах! Найти бы этого Кана… вина, он бы мог и денег на такое доброе дело дать!»

План у Батурина уже в целом вызрел. Сейчас главное на глаза попасться цесаревичу. Потом ему дело обсказать. А там уж дело верное! Кончится опала Иосафа! Будет он за усердие свое при больших чинах!

КАЗАНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КУНГУРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ПЕРМСКИЙ ДИСТРИКТ. УСТЬ-КОЙВА. 16 августа 1749 года

После Нижнего Новгорода мы еще почти два месяца шли по Волге и потом по Каме. Не торопясь. Если уж отправили меня в здешние края, так надо мне и местную жизнь повидать. Задержались в Казани. Слободы вокруг города выгорели в апреле в большом пожаре. Вставший год назад на пост губернатора Степан Тимофеевич Греков энергично взялся за дело. Он опытен и бодр, но все же даже по моим временам стар. Пришлось впрягаться. Пригодился мне здесь опыт «питерских потопов». Так что я тут не только верфи, суконные фабрики да новокрещенские школы посещал. От Матушки успело даже письмо прийти. С благодарностью и указанием не задерживаться. Мол, не своевольничай, а спеши куда послали. Что ж. Я с момента моего попадания мечтал попасть на родной Урал.

В Казани я десятую годовщину попадания своего встретил. Помянул отца своего здешнего. Ведь именно в день его смерти я в своем времени умер, а здесь тело Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского занял. С тех пор и нет мне покоя. Все куда-то еду. Чаще куда хочу. Но когда и на сколько, тут уж по-прежнему тетушка моя Елисавета Петровна продолжает решать. Устал я уже от ее опеки. И от суеты здешней столичной, глупой и тягучей – УСТАЛ.