Страница 42 из 86
Глава 11. Дорога к Серому приюту
Тивен проспал почти до рассвета.
Не спокойно. Спокойного сна у него пока не было. Он вздрагивал, сжимал чешую в кулаке, иногда тянул руку к шее, но больше не просыпался с криком и не проваливался в жар. Это уже считалось хорошей ночью.
Я сидела на полу рядом с прилавком и считала его дыхание.
Десять вдохов ровно. Один короткий. Потом снова ровно.
У детей после серого железа тело обманывало внимательного человека. Могло лежать тихо, пока внутри разгорался приступ. Могло плакать, а через минуту уснуть без вреда. Нельзя было верить только лицу, только коже, только дыханию. Приходилось смотреть на все сразу: цвет губ, влажность висков, движение метки под повязкой, температуру пальцев, даже то, как ребенок держит еду во сне.
Тивен держал хлеб.
Не ел. Просто держал кусок в ладони вместе с чешуей, будто одно отвечало за тепло, другое — за то, что его не оставят голодным.
У двери на лавке спал Эррен.
Вернее, пытался. Его глаза были закрыты, но каждый раз, когда Тивен менял дыхание, пальцы Эррена двигались на колене. Дракон слышал сына даже во сне. Или не позволял себе уснуть до конца.
На столе стояла медная шкатулка с ошейником.
Я положила ее на слой соли, закрыла два замка и обвязала проволокой, но все равно чувствовала присутствие серого железа. Не магически. Просто знала, что оно здесь. Иногда знание пахнет сильнее самого металла.
Рута вышла из кухни до первого света.
Волосы у нее были спутаны, фартук надет поверх ночной рубахи, в руках — две кружки с горячей водой и выражение женщины, которой весь мир задолжал нормальное утро.
— Ты спала? — спросила я шепотом.
— Лежала с закрытыми глазами. Для таких времен почти роскошь.
Она поставила одну кружку возле меня, вторую возле лавки у двери. Эррен открыл глаза до того, как она успела отойти.
— Пей, дракон. Вид у тебя такой, будто тебя уже закопали, но забыли присыпать.
Он сел, взял кружку обеими руками.
— Благодарю.
— Не привыкай. Я добрая только до завтрака.
Тивен под прилавком шевельнулся.
Мы все замолчали.
Мальчик открыл глаза не сразу. Сначала ресницы дрогнули, потом он сжал хлеб, потом попытался понять, где находится. В эти первые мгновения после сна лицо у него всегда становилось пустым. Не детским. Человек возвращался в мир и сначала проверял, не ошибся ли.
— Лавка, — сказала я тихо. — Утро. Дверь закрыта. Рута ругается. Эррен у двери. Остан во дворе.
Тивен моргнул.
— Не ушел?
Он смотрел на Эррена.
Тот поставил кружку на пол.
— Нет.
Тивен подумал.
— Почему?
Вопрос был простой. И страшный.
Эррен ответил не сразу. Правильно сделал. Первые слова после сна дети запоминают крепче дневных.
— Потому что сказал, что останусь.
Тивен изучал его, потом перевел взгляд на меня.
— Правда?
— Правда.
Он снова спрятал подбородок в одеяло.
Не улыбнулся.
Но пальцы, державшие хлеб, чуть разжались.
Утро началось с перевязки.
Тивен позволил вынуть его из-под прилавка только после того, как сам сел и убедился, что дверь закрыта, перчатки Эррена лежат на полке у порога, а чешую никто не пытается отнять. На стол он забрался сам. Ноги дрожали, но он отказался от моей руки и только в последний момент уперся ладонью в край прилавка.
— Я могу, — сказал он.
— Вижу.
Он покосился на меня, проверяя, не смеюсь ли.
Я не смеялась.
Повязка на шее снялась тяжело. Ткань прилипла к краю раны, пришлось размочить ее теплой водой с солью. Тивен стиснул зубы и дышал через нос. На середине дернулся, но “стоп” не сказал.
— Можешь остановить, — напомнила я.
— Быстрее, если не остановить.
— Иногда да. Иногда нет.
Он подумал.
— Сейчас да?
— Сейчас да.
— Тогда делай.
Эррен у двери опустил глаза.
Я заметила, что он сжал кружку слишком крепко, но вмешиваться не стал. Даже не задал вопроса. Вчерашний разговор в задней комнате не сделал его другим человеком. Люди не меняются за ночь. Но некоторые начинают следить за руками раньше, чем ими что-нибудь ломают.
Шея выглядела лучше. Воспаление осталось, но края стали суше. Под кожей еще темнел след металла, и он не уйдет быстро. Возможно, никогда полностью. Метка на груди отзывалась ровнее, хотя нижний луч по-прежнему проваливался внутрь, будто там была вырезана часть огня.
Я обработала рану, сменила повязку, дала Тивену три ложки жидкой каши и две капли горького настоя.
На третью ложку он посмотрел на меня с подозрением.
— Это не каша.
— Каша.
— Там лекарство.
— Да.
— Тогда это лекарство в каше.
— Сильное заявление для человека, который вчера жалел молоко.
Рута у печи фыркнула.
Тивен нахмурился, но кашу проглотил.
Эррен смотрел так, будто это была не ложка каши, а победа в большой войне. Я не сказала ему, что так смотреть не надо. Тивен не видел. Пусть у мужчины будет хоть что-то, за что он не получит сразу удар по рукам.
Остан вошел, когда я убирала миску.
Сапоги у него были в серой глине. Не в обычной грязи Медного Брода — та была темнее, жирнее. Эта глина лежала на подошвах сухими светлыми комьями, будто он шел не по городской дороге, а по старому руслу.
Он поставил у двери свернутый плащ и посмотрел на меня.
— Нашел мальчишек.
— Которые масло прятали?
— Да.
Рута сразу выпрямилась.
— Где?
— В пустом сарае за кожевенным двором. Двое. Третий сбежал. Одному четырнадцать, второму, может, двенадцать. Глупые, голодные, напуганные. Получили по медяку и обещание, что если не спрячут мешок за бочками, их младшую сестру заберут в долговой дом.
Рута тихо выругалась.
— Кто дал?
— Человек в сером плаще.
Тивен под одеялом напрягся.
Я положила ладонь на край стола, не на него.
— Он уже ушел.
Остан кивнул.
— Ушел ночью. Но мальчишки видели, куда. Не по большой дороге. Через восточный скотный путь, потом к низине. Там старая дорога, заросшая. Возчики ее почти не берут.
Эррен поднялся.
— Куда ведет?
Остан посмотрел на него, потом на меня.
— К Серому приюту.
Название прозвучало тихо.
Но Тивен услышал.
Его лицо стало белым, как ткань под моей рукой.
— Нет.
Я сразу повернулась к нему.
— Тебя туда никто не ведет.
Он вцепился в чешую.
— Нет.
— Никто не ведет, — повторила я. — Ты остаешься здесь.