Страница 34 из 86
Остан у двери хрипло сказал:
— Я не сплю профессионально.
— Эррен у стола, — продолжила я. — Не рядом. У стола. Голые руки. Без перчаток.
Тивен резко вдохнул.
Вот.
Я поймала этот вдох и тихо сказала:
— Без перчаток. Видишь?
Эррен, не дожидаясь просьбы, поднял руки ладонями вперед. На расстоянии. Так, чтобы мальчик мог видеть.
— Без перчаток, — повторил он. — Я здесь.
Тивен смотрел на его руки.
Долго.
Потом прошептал:
— Чужие.
Эррен замер.
— Что?
— Руки чужие.
Я наклонилась ближе.
— Чьи чужие руки, Тивен?
Он начал дрожать.
— Не серые. Чистые.
— Они открывали дверь?
Он кивнул.
— Они касались белого камня?
Еще кивок.
— Они брали твой огонь?
На этот раз он не ответил. Только из его носа пошла кровь.
— Хватит, — сказала я. — Назад.
Эррен не двигался, но я сказала больше себе: назад от вопроса, от памяти, от желания вытащить правду быстрее, чем ребенок выдержит.
Я взяла тонкую иглу и на этот раз проколола не кожу у метки, а подушечку своего пальца. Кровь выступила ярко. Я растерла ее с янтарной смолой и провела линию по воздуху над грудью Тивена, не касаясь. Старая ремесленная мера: не лечит, но напоминает огню, где верх, где низ, где свое тело, а где чужой приказ.
Метка вспыхнула.
Тивен закричал.
Эррен схватил чашу так, что она треснула у него в руках. Вода хлынула на пол.
— Другая! — бросила я.
Он взял другую, не сказав ни слова.
Я смыла кровь с носа Тивена, положила мокрую ткань на лоб, затем на грудь. Рута подала отвар. Я влила мальчику три капли между губами, больше нельзя. Он закашлялся, но проглотил.
Постепенно холод ушел.
Жар вернулся. В этот раз я была ему почти рада.
Тивен обмяк на столе.
Мы все замерли, слушая его дыхание.
Оно было.
Слабое. Неровное. Но было.
Я села на пол, потому что ноги отказались держать.
Рута шагнула ко мне.
— Не трогай, — сказала я. — Сейчас встану.
— Конечно. Просто решила посмотреть на пол рядом с тобой.
Я закрыла глаза и на два удара сердца позволила себе сидеть. Потом открыла.
Эррен стоял у стола с мокрыми руками. На ладони у него была кровь — не Тивена, моя, размазанная с треснувшей чаши и ткани. Он смотрел на нее так, будто не понимал, как мало крови может быть на руках и как много вины.
— Он выживет? — спросил он.
Голос у него почти исчез.
— Эту ночь — да.
— А потом?
— Потом нам нужно найти, что именно делали с его огнем. Я могу держать края. Не вернуть украденное.
Он кивнул.
Не спросил, кто виноват. Не сказал, что сам найдет. Не бросился к двери.
Просто взял новую ткань и начал вытирать воду с пола.
Я хотела остановить его.
Не остановила.
Потому что Тивен открыл глаза.
Совсем чуть-чуть.
Он видел не меня. Не Руту. Не потолок.
Эррена, который стоял на коленях у стола и вытирал грязную воду с досок.
Мальчик смотрел долго. Потом губы его шевельнулись.
Я наклонилась.
— Что?
Он едва слышно выдохнул:
— Серые...
— Что серые?
Его глаза закрывались.
— Не главные.
Эррен медленно поднял голову.
Я почувствовала, как по коже проходит холод, уже не магический.
— А кто главные? — спросила я, хотя понимала: нельзя давить, нельзя тянуть, нельзя брать больше, чем ребенок может отдать.
Но он сам шепнул.
Одно слово.
Не имя.
Хуже.
— Чистые.
И провалился в сон.
За окном серел рассвет. Первый свет ложился на ставни, на мокрые доски, на чаши, на чешую в детском кулаке, на голые руки Эррена, все еще испачканные водой, травами и моей кровью.
Серые были не главными.
Главными были чистые руки.