Страница 33 из 86
Я перехватила его руки не удерживая: подставила свои запястья так, чтобы его пальцы вцепились в меня, а не в рану. Он впился ногтями в кожу. Боль была резкой, но полезной. Значит, не рвал себя.
— Продолжай, — сказала я.
Эррен сглотнул.
— У тебя в руке чешуя. Она черная. С янтарной полосой. Ты ее не выпустил. Никто ее не забрал. Дверь закрыта. Серых здесь нет.
Тивен захрипел.
— Серые...
— Их нет, — сказал Эррен. — Слышишь? Я у двери. Я не пущу.
На слове “я” Тивен дернулся, но не ушел глубже в приступ.
Я добавила:
— И я не пущу.
Рута от печи:
— И я.
Остан у заднего входа:
— И я, хотя меня обычно не спрашивают.
Тивен вцепился в мои запястья сильнее.
Потом воздух наконец вошел в него полным вдохом.
Повязка на шее была испорчена. Кожа снова кровила. Но приступ начал отпускать.
— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.
— Не хороший, — прошептал он.
Эррен закрыл глаза.
Я снова наклонилась к мальчику.
— Это не награда. Это факт. Ты дышишь. Значит, хорошо.
Он смотрел на меня, будто не знал, что делать с миром, где “хорошо” не нужно заслуживать.
К полуночи лавка стала похожа на поле после маленькой войны.
На полу стояли чаши с водой: чистой, теплой, грязной, соленой. На столе лежали использованные тряпки, медные иглы, ножницы, моток бинта, баночки с открытыми крышками. Воздух был густым от трав, жара и усталости. У меня болели плечи, горло, пальцы, глаза. Ладонь снова кровила там, где я сорвала старый ожог.
Тивен провалился в тяжелый сон.
Не безопасный. Но сон.
Я велела Руте лечь на лавку у печи. Она спорила четыре слова и уснула на пятом, сидя, с подбородком на груди. Остан остался у задней двери, но даже у него веки опускались. На улице люди Эррена сменялись тихо. Я слышала шаги, приглушенные голоса, редкий стук копыт.
Эррен не спал.
Он сидел у двери.
Я стояла у стола, стирала кровь с медной иглы и чувствовала его взгляд.
— Скажи, — произнесла я. — Все равно не отстанешь.
Он поднялся.
— Я могу поменять воду.
— Можешь.
Слово вырвалось быстрее, чем я успела вспомнить, что мне не нравится принимать помощь от этого человека.
Он подошел к чашам. Не к Тивену. К воде.
— Эту вылить?
— В задний слив. Не на землю у порога. Там печать.
Он кивнул, взял чашу и вышел через заднюю дверь.
Остан приоткрыл один глаз.
— Ушел дракон с грязной водой. Мир стал странным.
— Спи.
— Я охраняю.
— Ты бормочешь.
— Это древняя техника устрашения.
Эррен вернулся с пустой чашей. Потом взял вторую. Потом третью. Не спрашивал каждый раз. Просто смотрел, какие уже грязные, и выносил. Потом принес свежую воду из бочки во дворе. Рукава у него намокли до локтей. На пальцах остались следы золы и трав.
Я заметила, как он взял тряпку и начал вытирать стол рядом с чашами.
Плохо.
Не то что вытирал. Плохо, что я заметила.
— Там не надо, — сказала я.
Он остановился.
— Здесь кровь.
— Она еще нужна.
Он не стал спрашивать, зачем целительнице нужна кровь на столе. Просто отложил тряпку.
— Что дальше?
Я посмотрела на Тивена.
Мальчик спал на боку. Лицо стало чуть спокойнее, но метка все еще тлела под тонким слоем мази. Повязка на шее держалась. В руке чешуя. Рядом хлеб, к которому он так и не притронулся.
— Дальше ждем третью волну.
Эррен побледнел.
— Будет еще?
— Скорее всего.
— Когда?
— Перед рассветом. Тело устает, огонь ищет выход слабее, но глубже. Это опаснее.
Он посмотрел на сына.
— И что делать?
— То же самое. Только быстрее.
— Ты выдержишь?
Я хотела ответить резко. Сказать, что выдерживала и худшее. Что пять лет без его помощи как-то справлялась. Что если он ищет слабое место в моей работе, пусть выходит за дверь.
Но в его голосе не было сомнения.
Только вопрос.
Я опустила иглу в спирт.
— Я выдержу, если ты будешь делать то, что я скажу.
— Скажешь держать чашу — буду держать чашу.
— Скажу выйти — выйдешь.
Он молчал одно мгновение.
— Выйду.
— Скажу не касаться — не коснешься.
— Не коснусь.
— Скажу молчать — замолчишь.
— Это будет сложнее.
Я посмотрела на него.
Он не улыбался.
Но в голосе впервые мелькнуло что-то человеческое, неловкое, уставшее. Не шутка даже. Попытка на мгновение не дать комнате стать совсем черной.
Я отвернулась первой.
— Тогда тренируйся заранее.
Он тихо выдохнул.
Третья волна пришла не перед рассветом.
Раньше.
Около трех часов ночи Тивен вдруг открыл глаза и сел так резко, что повязка на груди треснула по краю. В комнате стало холодно. Не от двери. От него. Это было неправильнее жара.
Драконий огонь не должен давать холод.
— Белый камень, — прошептал он.
Я вскочила со стула.
Эррен уже был на ногах.
— Не подходи близко.
Он остановился.
Тивен смотрел перед собой. Глаза открыты, но не видят лавку. На губах синел тонкий оттенок. Метка на груди не светилась. Она темнела, будто кто-то изнутри накрывал огонь ладонью.
— Плохо, — сказала я. — Рута!
Она проснулась сразу.
— Что?
— Жаровню сюда. Большую. Янтарную смолу. Быстро.
Тивен начал шептать.
Сначала бессвязно. Потом слова стали различимы.
— Лежать. Руки. Не дергайся. Не дергайся. Хороший мальчик тихо. Плохой горит.
Эррен сделал звук, похожий на рычание, но тут же зажал его в горле.
Правильно.
— Тивен, — сказала я, наклоняясь к нему. — Это память. Не сейчас.
Он не слышал.
— Чистые руки, — прошептал он. — Открыли.
— Что открыли?
— Дверь.
— В приюте?
— Дверь. Камень. Серые.
Я взяла медную иглу и провела по краю метки без прокола. Реакции нет. Плохо. Огонь уходил глубже. Если он уйдет слишком далеко, сердце начнет биться в ритм чужой печати.
— Эррен, вода.
Он подал чашу раньше, чем я договорила.
— Холодная?
— Нет, теплая. Холод уже внутри.
Он взял другую.
Рута бросила смолу в жаровню. Воздух сразу наполнился густым янтарным запахом, горьким и сладким. Хорошо. Тивену нужен был запах живого огня, не белого камня.
Я смочила пальцы водой и коснулась его груди вокруг метки.
— Тивен, слушай. Жаровня. Смола. Хлеб. Дождь закончился. Рута злится. Остан не спит, хотя делает вид.