Страница 16 из 86
Если Рута выглядела так, будто собиралась бить весь мир сковородой, Остан выглядел так, будто уже знал, куда именно ударит мир в ответ. Высокий, сухой, в мокром плаще, с седой полосой в черных волосах и лицом человека, который давно перестал удивляться неприятностям, но не перестал их считать.
На плече у него висела дорожная сумка. В руке — короткая дубинка, обмотанная кожей.
Он посмотрел на меня, на закрытые ставни, на порог, потом на прилавок.
Из-под прилавка на него смотрели два янтарно-серых глаза.
Остан не спросил, чей ребенок.
Умный человек.
— Сколько? — спросил он.
— Серых? У двери было трое. Возможно, больше дальше по улице.
— Вернутся?
— Сказали, до рассвета.
Он кивнул.
— Значит, уже ждут, кто придет вместо них.
Рута бросила плащ на крючок.
— Я сказала то же самое.
— Ты часто говоришь разумные вещи неприятным голосом.
— А ты часто приходишь поздно.
— Я спал.
— Роскошь.
Остан снял мокрые перчатки и положил на край стола. Потом присел так, чтобы быть ниже прилавка, но не близко.
— Я Остан. У меня плохая нога и хороший нож. Нож оставлю у двери, если хозяйка велит.
Тивен молчал.
Остан посмотрел на меня.
— Велит?
— Оставь.
Он без спора вынул нож из-за пояса, положил на пол у двери, потом отодвинул ногой подальше от себя. Не театрально. Просто сделал.
Тивен видел.
Это было важнее любых слов.
— Ты можешь сидеть у заднего входа? — спросила я Остана.
— Могу. Но сначала скажи, кого мы не пускаем.
— Людей в серых плащах. С серым железом. Возможно, с печатями Черного Кряжа.
Остан на миг задержал взгляд на мне.
Он знал часть моей истории. Не всю. В Медном Броде знали, что я пришла с севера без денег и с ожогом на ладони. Знали, что не люблю драконьи гербы и не лечу людей, которые бросают детей как испорченный товар. Остальное город додумывал сам, каждый в меру испорченности.
— Возможно? — уточнил он.
— Пока возможно.
— А если придут не люди?
— Тогда не геройствуй.
— Я похож на идиота?
Рута фыркнула.
Остан даже не посмотрел на нее.
— Если придет дракон, — сказала я, — его задержит только то, что он сам решит остановиться.
Из-под прилавка донесся тонкий звук.
Я сразу повернулась.
Тивен опять зажал рот ладонью. Глаза были огромные, без сна, без детства, с одним голым вопросом: когда взрослые решат, что страх ребенка важнее их дел?
Я села рядом.
— Не сейчас.
Он смотрел на меня.
— Не знаю когда, — честно сказала я. — Но не сейчас. Пока ты в моей лавке, никто не войдет без моего решения.
Рута у печи пробормотала:
— И моего.
Остан добавил:
— И через задний двор тоже.
Тивен переводил взгляд с одного на другого. Не верил. Но запоминал.
Это был первый шаг.
Остан сел у задней двери, завернувшись в плащ. Рута устроилась на низком стуле возле печи, сковороду положила на колени. Я осталась на полу рядом с прилавком, спиной к шкафу с травами.
Ночь тянулась длинно.
Тивен не спал. Иногда проваливался на несколько минут, потом вздрагивал, будто падал, и открывал глаза. Я не трогала его. Только пододвигала кружку с водой, когда он начинал облизывать сухие губы. Один раз он вытащил руку и взял ломоть хлеба. Второй раз спросил:
— Здесь дом?
Вопрос был тихим. Опасным.
— Нет, — сказала я.
Он застыл.
— Это лавка. Тут лечат, едят, иногда спят на полу, если Рута не ругается. Домом место становится не от вывески.
— А от чего?
Я посмотрела на запертый верхний засов.
— От того, что тебя не выгоняют, когда ты мешаешь.
Тивен долго думал над этим.
— Я мешаю?
Рута вскинулась, но я подняла руку, останавливая.
— Да, — сказала я.
Он побледнел.
— Больные всегда мешают. Их надо кормить, мыть, лечить, из-за них не спят, ради них портят дорогую мазь и спорят с плохими людьми у двери. Это нормально.
Он смотрел недоверчиво.
— Нормально мешать?
— Когда ты живой — да.
Рута отвернулась к печи. Остан у задней двери кашлянул, делая вид, что просто простыл.
Тивен медленно опустил голову на свернутое одеяло.
— В лавке можно мешать?
— Можно.
Он не ответил.
Через несколько минут дыхание у него стало ровнее.
Не спокойным. Просто ребенок наконец устал сильнее, чем боялся.
К утру дождь прекратился.
Перед рассветом Медный Брод всегда становился особенно неприятным: улицы серели, дома казались ниже, грязь честнее, люди еще не успевали придумать себе лица для нового дня. В это время хорошо видны те, кто не спал. Они двигаются иначе. Не как ранние работники, а как люди, которые провели ночь в ожидании.
Остан первый услышал лошадь.
Не одну.
Он поднял руку.
Мы все замерли.
За окнами сначала был только дальний глухой стук копыт по мостовой. Потом к нему добавился звон сбруи. Не возчики. Не городская стража. Слишком ровно, слишком тяжело.
Рута медленно поднялась со стула.
— Сколько?
Остан прислушался.
— Шесть. Может, восемь.
— Серые?
— Нет.
Я подошла к окну и осторожно отодвинула край ставни.
Верхняя улица оживала от чужого движения. Люди открывали двери и тут же закрывали их обратно. На повороте у кузницы показались всадники в темных плащах. На груди у первого блеснул знак: черное крыло с янтарной точкой.
Драугары.
За ними ехал человек без шлема.
Даже издалека я узнала посадку. Прямую, жесткую, будто любой конь под ним был продолжением приказа. Темные волосы, тяжелый плащ, лицо, которое пять лет стояло в моей памяти у обугленной колыбели.
Эррен Драугар спешился перед моей лавкой.
Под прилавком Тивен проснулся сразу, будто его имя произнесли вслух.
Я отпустила ставню.
В дверь еще не постучали.
Но в комнате уже стало тесно от прошлого.