Страница 15 из 86
Потом пластина покрылась туманным налетом. Янтарная точка в центре знака вспыхнула под тканью. Не ярко. Так, как тлеет уголек, который засыпали мокрой землей и забыли, что внутри еще есть жар.
Тивен зашипел.
— Убери.
Он отдернул пластину и бросил ее на пол. Медь была горячей. На поверхности проступил рисунок: черное крыло Драугаров, но с разрывом у основания. Один из трех лучей к ребрам был перерублен.
Не слабый огонь.
Украденный.
Я взяла пластину щипцами и положила на стол.
Рута подошла ближе.
— Что это значит?
— Его метка настоящая.
— Это мы уже поняли.
— Нет, — я смотрела на темный разрыв в рисунке. — Не просто похожая. Не подделанная, не перенесенная, не наведенная на кожу. Это родовая метка прямого наследника. Ее нельзя нарисовать. Нельзя купить. Нельзя пришить к чужой крови.
— Значит, он точно сын Эррена.
Под прилавком дыхание Тивена опять сбилось.
Я резко взглянула на Руту.
Она сжала губы.
— Прости, мальчик. Язык у меня быстрее головы.
Тивен не ответил.
Я повернулась к нему.
— Я не буду повторять это имя.
Он медленно кивнул.
— Но мне нужно спросить другое. Тивен, у тебя забирали огонь?
Он нахмурился, будто слово было знакомым, но смысл ускользал.
— Жар?
— Да. Жар из груди. Из метки.
Он прижал кулак с чешуей к себе.
— Когда плохо слушался.
Рута отвернулась.
Я не позволила себе.
— Как?
— Камень. Белый. На столе. Руки держали. Тут... — он ткнул пальцем в грудь и тут же скривился. — Потом холодно.
— Кто держал?
Он закрыл глаза.
На лбу выступил пот.
— Серые.
— Лица помнишь?
— Нет.
— Женщина была?
Его пальцы сжались так, что чешуя снова порезала кожу.
— Перчатки.
Я медленно выдохнула.
В детской пять лет назад на подоконнике не было следов перчаток. Тогда я не подумала об этом. В комнате были мертвые, пепел, ложные улики, Эррен с пустыми глазами. Я видела только то, что успевала схватить взглядом до того, как меня вытащили.
Но если кто-то нес ребенка через окно, он должен был держать его. На раме должны были остаться следы кожи, крови, мази, чего-то живого.
Их не было.
Потому что руки были закрыты.
— Цвет? — спросила я. — Перчатки какого цвета?
Тивен дрожал уже не от холода.
— Чистые.
Не цвет.
Смысл.
Чистые руки у тех, кто делал грязное.
Я встала.
— Хватит.
— Найра, — Рута смотрела на меня тяжело.
— Хватит на сейчас. Ему надо спать.
— Он уснет после такого?
— Нет. Но пусть хотя бы лежит.
Я снова села у прилавка и протянула ему чистую тряпку.
— Рука.
Он не дал сразу. Потом вытащил кулак с чешуей. Кровь текла по пальцам, капала на доски. Я не стала забирать обломок. Обернула ткань вокруг ладони прямо поверх него, оставив так, чтобы чешуя не резала глубже.
— Это от кого? — спросила я.
Тивен посмотрел на обломок.
— Не знаю.
— Ты с ним сбежал?
Он кивнул.
— Зачем взял?
Пауза.
— Теплая.
Чешуя Драугаров сохраняла тепло только от живого родового огня. Если она грела его все эти годы или хотя бы последние дни, значит, ее держали рядом с источником силы. Возможно, с вещами Эррена. Возможно, с хранилищем Черного Кряжа. Возможно, с чем-то, что украли вместе с ребенком.
Следов стало слишком много.
И все они вели туда, откуда меня выгнали.
Рута поставила руки на бока.
— Я иду за Останом.
— Ночь.
— Именно.
— Если за тобой следят...
— За мной всегда кто-нибудь следит. Обычно потому, что хочет узнать, не вынесу ли я пирожки раньше времени. Я умею ходить.
— Рута.
— Нет, Найра. У тебя под прилавком наследник Черного Кряжа, за дверью серые, а к рассвету может приехать дракон, которого я видела один раз издалека и второй раз не хочу. Нам нужен человек у заднего двора. Остан подойдет.
Она была права.
Это раздражало больше всего.
— Не говори ему, кто мальчик.
— Я не дура.
— Скажи, что больной ребенок и опасность.
— Это я уже поняла.
Она накинула тяжелый плащ, взяла ту самую сковороду и вышла через задний ход, не хлопнув дверью. Для Руты это было почти чудо.
Я осталась одна с Тивеном.
Почти одна: за стенами был город, за городом дорога, а на дороге, возможно, уже двигалась весть, которую невозможно остановить.
— Она вернется? — спросил Тивен из-под прилавка.
— Да.
— Все так говорят.
— Рута возвращается даже тогда, когда ее не просят. Особенно тогда.
Он подумал.
— Она громкая.
— Очень.
— Серые не громкие.
— Знаю.
— Они входят, когда спишь.
Я опустила взгляд на свои руки.
— Здесь верхний засов оставлен только для больных. Но сейчас я его закрою. Если кто придет, будет стучать снаружи, пока я не решу открыть.
— А если больной?
— Рута рядом. Я услышу.
Я поднялась и опустила верхний засов.
Звук был короткий, металлический. Тивен вздрогнул, но не попросил открыть. Я поняла: закрытая дверь для него была и угрозой, и защитой. Таких вещей в его жизни, наверное, было много. Одеяло, которым можно согреться и связать. Рука, которая может удержать и ударить. Имя, которое может позвать и выдать.
Я вернулась к столу и начала готовить смесь для поврежденного огня.
Не лекарство. Скорее отсрочку. Если у Тивена действительно вырвали часть родовой силы, я не могла вернуть ее из воздуха. Я могла только успокоить края разрыва, чтобы чужой огонь, чужой страх или приближение крови не разнесли метку до сердца.
В ступку пошла сухая дримница, корень черной купены, порошок янтарной смолы и две капли моей крови. Потом я добавила теплый жир, растерла до гладкости и переложила на марлевую полоску.
— Это для метки, — сказала я. — Не сейчас. Когда позволишь.
— Зачем кровь?
Он видел. Конечно, видел. Дети после приюта видели все, что может стать угрозой.
— Чтобы мазь держалась на живом жаре. Без крови она просто пахнет плохо.
— Твоя?
— Моя.
— Не моя?
— Твоя кровь сегодня останется при тебе.
Он не сказал “хорошо”, но его плечи опустились на крошечную меру.
Снаружи, в заднем дворе, послышался условный стук: два раза, пауза, еще один. Рута. Я открыла.
Она вошла первой. За ней Остан Горр.