Страница 93 из 121
ГЛАВА 17. Четыре слова. Часть 2
Агата Кристи – Четыре слова
Наутилус Помпилиус – Зверь
Snoh Aalegra – The Fall
Agnes Obel - Avenue
Froeh-liche Weihnacht ue-ber-all...
Счастливое Рождество повсюду...
Рождество прошло. Проморгнул я его, как и надеялся. Завалился к своим на два дня, поужинал, выпил с отцом. Подарил всем подарки – дорогие и понравившиеся, судя по возгласам. Не знаю. Мариана помогала выбирать. Покатал их на поршне. Отец сдержанно восхищался. Мать молчала, как обычно. Дома отвела меня в сторону: «Осунулся. Круги под глазами. Работаешь много?»
Да ну. С чего это вдруг такая забота обо мне. Сдержанно киваю. Как хорошо, когда есть работа – всегда есть, на что свалить. Был Тоха, Ренатку с собой притащил. Этот говнюк меня игнорировал, будто я ему сделал что-то. Ренатку взяла в обработку мать, и та прекрасно с ней поладила. В этот раз на пианино играл нам Тоха, играл гораздо лучше, чем в прошлом году она.
Про нее меня никто не спрашивал, не заикались даже. Будто умер кто-то. Со мной вообще мало говорили, то есть, не больше обычного. Мало разговаривать для нас нормально. Вот и нормально. Не врубился я только, почему Тоха долбится. Брат я ему или нет? Мало ли, с кем там у меня было. А как же родственные, блин, узы? Вон, у него теперь своя телка есть, пусть с ней возится. Фиг ли париться из-за
моей
личной жизни. Которой у меня нет теперь. Короче, я был рад свалить двадцать пятого после завтрака, сославшись – и тут я не соврал – на работу.
У моих на Рождество не было снега, видать, не было и здесь. Все та же знакомая мокрая слякоть в парке – а мне по барабану. Обедаю в кафешке, куда на рождественский бранч семейный народ валит толпами, а парочки - пачками. А у меня обед уже. Я должен был бы чувствовать себя жалко, уныло и одиноко посреди этих празднующих, веселящихся, счастливых людей, но я чувствую себя прекрасно. Меня здесь никто не знает, и я никому не нужен. И я и не хочу быть нужным никому.
Мне нормально, пока я не встречаю по дороге в офис, куда еду на велике, ее. Тоже на велике. Она, как всегда, едет медленней моей дежурной скорости. Заметив рядом с собой меня, она машинально ускоряется, а я замедляюсь по инерции и автоматом еду рядом с ней. Я так понимаю, она тоже едет на работу. Ей тоже надо работать на праздники или она просто свалила от своих, сославшись на это. Только при чем тут я и моя милая затея забить на все? Почему она мне сегодня повстречалась?
Вот и едем вместе. А что, знакомо. Правда, странно до ржача. Едем, молчим. Я иногда посматриваю на нее. На лице у нее ее дебильная, ничего не выражающая маска. Если она думает, что я заговорю с ней, то пусть обломается – ни слова не скажу. Мне не о чем с ней говорить и говорить-то ничего не хочется. Вот буду точить ее до самой Театральной.
Приехали. Бросаю ей на прощанье мой самый индифферентный взгляд и сворачиваю, а она едет дальше. Как ни странно, встреча с ней нагнала на меня какой-то буйной веселости и работается мне теперь просто замечательно. «
Спасибо за позитивный заряд, теперь у меня - флоу
», - я близок к тому, чтобы отправить ей подобное сообщение, чего не делаю, естественно
Рассказать анекдот? На следующий день повторяется то же самое. То ли она пасет меня, но, когда выезжаю в парк, вскоре нагоняю ее. А раз нагоняю, то обгонять уже не собираюсь. После, когда мы разъезжаемся, я опять прорабатываю все в ударном темпе, и соображаю, что сегодня инстинктивно выехал в то же время, что и вчера. А, пропустить ее боялся, усмехаюсь сам себе. Придурок.
День третий. В этом городе найдется десяток способов добраться из моей квартиры в офис. Понятно, я не собираюсь пользоваться ни одним из них, кроме моего кросс-байка. А она, по ходу, тоже. Сейм плейс, сейм тайм – мы, как штыки. Эта странная закономерность напоминает мне колючку у меня в кармане, периодическое щупанье которой дошло у меня до уровня нервного тика. Теперь я и от этого зависим.
На четвертый день я, едва проснувшись, замечаю, что рвусь к одному только – как бы поскорее оказаться в парке. А она и сегодня там будет. Вот она. Так. А я не могу уже без этого. Она, кажется, тоже. А вот это уже лишнее.
Конец декабря. Сейчас темнеет неимоверно рано и быстро. На восемнадцатом возле лифтов выхожу на северный балкон, с которого видно Свисс банк. И Е-11. Почему-то никогда не смотрел туда целенаправленно, а теперь смотрю. Смотрю в ее освещенное окно, хоть оно так далеко, что видно только маленький огонек. Но это оно. Между нашими офисами один небольшой квартал с правой стороны Нюрнбергского, с левой – Европа. Ее кабинет на восьмом этаже и кроме ее окна у них с этой стороны нигде не горит свет.
Нет, все это, конечно, хорошо, пока полезным образом настраивает на работу. Только вот в зависимость впадать не надо. Лишнее. Какого хрена она решила, что мне это вообще нужно? Нет, все это мы уже проходили. Над собой работали. А сейчас – да это не иначе, как рецидив очередной под личиной безразличия. А этого я уже не допущу.
Поэтому, когда наступает день пятый, я выбираюсь из дома раньше и еду по Эльзенбергскому парку. Здесь, у пруда, на узкой, выложенной брусчаткой дорожке возле «Виллы» у нас с ней за эти три дня установилось что-то вроде места встречи. Здесь я догонял ее и ехал с ней рядом. Здесь сейчас нет ее, как я и думал. А меня колет что-то, но я сам внушаю себе: «Терпи, так надо», - и еду дальше один, хоть что-то во мне норовит остановиться здесь и приземлиться на одну из скамеек, расставленных вокруг пруда.
Eisfl
ä
che
nicht
betreteten
.
Lebensgefahr
. По льду не ходить. Опасно для жизни. Ага, точняк, опасно. Иногда, раз в пятилетку даже этот пруд замерзает, вот и поставили тут эту табличку. Другую, запрещающую кормить уток, расположили на том берегу, возле лавочек напротив. Те лавочки – насиженное место здешней алко-тусовки, которая и сейчас уже схлестывается потихоньку. Бена нет среди них случайно? Да нет, не его профиль. Ломи давай, тебе здесь ловить нечего. И я ломлю.
Она подъедет позже и, возможно, почувствует досаду, не увидев меня здесь. А ведь наверняка думала, что снова приручила. Радовалась, ручки потирала. Как бы не так, думаю с ухмылкой, попивая кофе возле контрольно-наблюдательного пункта на террасе на двадцать седьмом. Отсюда прекрасно видно Театральную и то место, на котором мы с ней обычно разъезжались.
Вот она, едет. В то самое время, как и должна была. Сейм плейс, сейм тайм. Непонятное удовлетворение жжет меня, когда она останавливается возле Старого Театра и смотрит на окно моего кабинета, а на лице у нее грусть.