Страница 7 из 121
К нам то и дело кто-то подваливает – большинство, чтобы потрепаться со мной, меньшинство – с ней, потому что помнят ее. Текучка у «больших» сильная. Конкуренция по продвижению бешеная, а не продвинут –
up or out
. Вали, в смысле. Оксанка хитренькая, на нее, как юриста-экономиста без перспективы карьерного роста эта фигня не распространяется. А и хорошо.
Сейчас мы с ней стоим у камина, пьем дорогое французское шампанское (мое разбавлено какой-то байдой, потому что я привез ее сюда сегодня на машине и в ней же собираюсь увезти) и заедаем его изысканным фингерфудом, не всегда даже с точностью зная, что конкретно мы едим. Пианист играет на рояле нечто, что Оксанка, прислушавшись, с восхищением называет «Мечтательностью», а я, не запоминая ее пояснений о том, чье это вообще, просто с готовностью киваю ей, что, мол, мне тоже нравится.
Когда он переходит на спокойный, ненавязчивый джаз, мы оба с улыбкой вспоминаем Тоху. Недавно он со своим джаз-бэндом выступал в Лемон Пиле, и мы притащили к ним на концерт как можно больше своих коллег – да там и так народу набралось нормально. Кажется, всем понравилось. Брат счастлив был до одури и после требовал у Оксанки официального пересмотра ее отношения к джазу. Она с радостью согласилась с оговоркой, что это касается джаза, исполняемого им и его командой. Затем на работе ко мне подскакала одна симпатичная девчонка из молодняка. Раньше она обращалась ко мне только за работой, а теперь же смущенно спросила, правда ли, что Антон Эккштайн, звездный джаз-пианист – мой брат и не мог бы я у него спросить не будет ли он против, если я дам ей его телефон. Она, мол, не хотела показаться
групи
и надеется, что я не пойму неправильно. Не знаю, что у них потом из этого вышло.
Вспомнив все это, мы чокаемся шампанским и, как повелось уже у нас, сопровождаем чоканье легким, целомудренным поцелуем «губки в губки», после которого я одними губами, беззвучно произношу ей «люблю» и «красавица».
Тут неподалеку от нас со стайкой девчонок с работы нарисовывается Джесси, и ее появление отчего-то неприятно меня цепляет. Да, она с недавних пор выпустилась и поступила к нам на работу, как адвокат уже. Мы пересекались пару раз, всякий раз здороваясь, не более. С
тех
пор она всегда казалась такой спокойно-равнодушной по отношению ко мне. Не уверен, что вообще ей запомнился, да мне и плевать на это было.
Теперь же она смотрит на меня и Оксанку с откровенной насмешкой, будто забавно ей видеть то, что она видит. А я впервые в жизни абсолютно незаслуженно кажусь себе долбаным ловеласом, этаким матросом, у которого, мать его, в каждом порту по невесте. Коротко киваю Джесси, хотя вовсе не обязан здороваться. Но, возможно, совсем игнорировать будет хуже. Да что ты дергаешься, как паяц на веревочке. Расслабься. Ну мало ли, что там один раз было с какой-то телкой.
Видимо, Оксанка замечает что-то. У них же, баб, нюх на это. Что, сказать ей, может быть? Да ну, на фиг, об этом даже и говорить не стоит. И не то, чтобы ревновала она меня к каждой юбке, но ведь я и повода ей не давал – вон, тогда от одной только Анушкиной фотки с велика грохнулась, а тут… - с неудовольствием подмечаю, как она тайком разглядывает Джесси, спокойно так... – а, черт, по-моему, спалила меня уже давно.
А Джесси, видимо, действительно плевать на меня. Она вскоре вообще перестает смотреть в нашу сторону, а потом и вовсе куда-то исчезает. Вот не обращал бы на хрен внимания и сам не спалился бы. Хотя Оксанка уже и забыла.
Мы стоим в каминном зале еще некоторое время и нам уже совсем хорошо – от выпитого, от музыки, друг от друга. Изначально мой незамысловатый план на этот воскресный вечер был таковым, чтобы накормить ее ужином в каком-нибудь ресторане подороже, прежде чем привезти домой и заняться там с ней любовью в уютной обстановке, неспешно, обстоятельно и растянув сие занятие до глубокой ночи. Но вечер в Гринхиллз как-то незаметно затягивается, а завтра опять на работу. И сердце мое делает радостный скачок, когда она незаметно для посторонних, но сильненько так сжав рукой мою задницу в кэжуэл-джинсе и глядя на меня абсолютно нехорошими глазками, шепчет, а что, мол, может, в ресторан в другой раз, а сейчас
сразу
домой
?
Жду ее, пока она заскакивает «помыть ручки», треплюсь еще с кем-то о чем-то, а у самого от сладостного предвкушения нашего вечера почесываются ладони.
И вот мы выезжаем домой. В воскресенье вечером на Зюдзайте обычно мало народу, все слишком расстроены предстоящим началом рабочей недели и пытаются совладать с этим расстройством, сидя дома. И все же я офигеваю от ее дерзости, когда она прямо во время езды расстегивает на мне ширинку, и залезает туда своей ручкой, находя там все в полном порядке. За тем, одобрительно кивнув, отстегивается, а потом, склонившись надо мной, набрасывается на него, хищно так обхватывает его своими губками и начинает делать мне минет. Убойный минет. А я только по головке ее гладить да нечленораздельные звуки издавать способен:
- Окса-а-ан… ты чего-о… безобразница… о-о-о…
Вот было у вас уже такое, а? Вроде и за дорогой следить надо, опасно же, черт возьми, но… кайф, конечно… Само по себе кайф, кайф еще и от ее бесстыдства, ведь палево же – вот так вот, в центре города… А заводит-то как… Ведь она же вообще-то стыдливенькая у меня, чтоб на людях – ни-ни, ни намека. То есть, это я раньше так думал...
Ехать домой совсем недолго, мы дома и художества ее временно прерываются, но это все временно... Когда мы входим в квартиру, она первая бросается на меня. Обычно до этого не доходит, инициатива, как правило, исходит от меня, поэтому мне чрезвычайно вставляет от того, как страстно она начинает целовать меня в дверях, а я ей лишь отвечаю. Она рвет с меня брюки и, став передо мной на коленки – такого тоже не бывало – возобновляет то, что была вынуждена прервать в машине.
Не выдерживаю, обхватываю ее головку и направляю на себя:
- Ах ты… маленькая развратница… чего пила сегодня, а?..