Страница 6 из 121
ГЛАВА 2. Наказание
Wolf Colony - Brown Eyes
Adele – Set fire to the rain
Dalton Harris feat. James Arthur – The power of love
A
Kanye West - Love lockdown
Жаркую… темную… Интересно, какого цвета страсть? У нее вообще цвет есть? Свой, особенный оттенок? И если есть, то что – постоянный он или что же, страсть и окрас может менять, подобно хамелеону? Вообще-то, я не задумываюсь над подобными вопросами.
Вот что я знаю: она ведь не только в штанах у меня, страсть эта, нет, не только. Она ведь и мозги мне кипятит, и сердце прыгать заставляет, как на трамплине…
Да, ведь с тех пор, как мы с ней сказали друг другу те самые слова: «Я люблю тебя», между нами не сказать, чтобы что-нибудь ощутимо поменялось. и все-таки, смешно, но… теплее трахаться стало, что ли? Раньше – ну, убойно было, а теперь она меня будто еще и умилять стала. Будто
мы
приобрели какой-то новый, нежный, трогательный оттенок. Как описать его? Да не знаю.
Во всяком случае, теперь вроде все стало на круги своя, и я думал, что теперь мы всего достигли, и я все постиг. В плане – понял
ее
, полностью понял ее отношение ко мне. Нежное, страстное, когда я рядом, ждущее меня, когда меня рядом нет. С заскоками своими, конечно, но – как мне казалось – ничего глобального.
А уж свое-то чувство к ней я давно сформулировал и для себя уяснил. А поскольку я – человек постоянный, то и чувства мои к кому или чему бы то ни было тоже постоянны. К Оксанке – тем более. Люблю – какие уж там оттенки, все равномерного цвета. Так?..
- Так, улыбаемся! Еще раз! Еще! На меня! На меня смотрим! Еще разок! Молодцы, хорошо. Сейчас получите распечатку. Следующий!
И мы с Оксанкой получаем наше фото, на котором мы сидим на шпале на фоне плаката, изображающего скайлайн нашего города.
Сегодня воскресенье, в Гринхиллз - день открытых дверей, и всех нас пригласили показать фирму своей семье, родителям или
significant other
– кому-нибудь другому важному. Наглядно продемонстрировать, где это мы, на хрен, пашем с утра до ночи – нет, с утра до утра, а потом – опять с утра.
Оксанка – моя significant other, чем не упускаю случая подколоть ее, трахая перед зеркалом в прихожке перед тем, как мы отправляемся ко мне на работу.
Здесь она и так знает все с «тех времен». Кроме конференц-этажей нам «своих» никуда водить не разрешается. На двадцать седьмом этаже – зона отдыха для сотрудников. Здесь есть терраса с видом на Театральную, на парк Европы, да вообще, весь банковский квартал, всю Зюдзайте. Есть тут и каминный зал с роялем, столовка с барной стойкой, комнатка с настольным футболом и тому подобными «аттракционами», каким вообще-то нечего делать в том месте, куда люди приходят поработать, чтобы затем уйти домой.
Этажом ниже устроили фотосессию, а рядышком поставили гоночную мини-авто-трассу для детей. Их немало, но могло быть гораздо больше, учитывая, что в нашем офисе работает около пятисот человек. Просто не у всех есть дети. Пацаны толпятся вокруг машинок да и девчонки – тоже. Шум, гам. Мы с Оксанкой стоим поодаль и угораем, наблюдая за толчеей джуниоров.
Мы уже успели потрындеть с Эльти. Наш без пяти минут верховно-административный судья оживлен. Вчера он официально сообщил о своем уходе с фирмы и долго сегодня оставаться не планирует, в качестве significant other припер с собой какую-то девушку, про которую Оксанка незамедлительно шепчет мне по секрету на ушко, что ее «Йетте зовут» и что она «милая»… На вид она не имеет никакого отношения к юриспруденции, а потому «мила вдвойне», «учительница наверняка – на мою Ленку смахивает».
Мельком знакомлю Оксанку с Канненбеккером, который шутливо-укоризненно качает головой: - И как только вы могли перебежать в Бергхаузен! – чему мы все втроем смеемся.
А Вольфинг, сутулясь, в своих джинсах, кроссах и клетчатой «рубашке дровосека», как говорят здесь, похож скорее на реального дровосека, чем на партнера из Гринхиллз. Вот идет кому-то кэжуэл, а кто-то однозначно спасается в костюмах.
А для кого-то прикид не имеет значения – как для Оксанки. Моей Оксанке. Она в одном из своих наиболее целомудренных платьиц-футляров чуть повыше колен. Оно розовенькое, телесного цвета под черным кружевом и нежно облегает ее попку, приговаривая меня к беспрестанному беззвучному скулению, потому что на большее, чем смотреть, мне рассчитывать пока не приходится. Изредка я бросаю на нее косые взгляды, соображая, как бы половчее затянуть ее в мой – и ее старый – кабинет, в который мне не разрешается ее заводить.
Когда терпеть пытку нет больше никакой возможности, я незаметно для всех увлекаю ее вниз по внутренней лестнице, по которой ко мне на этаж топать прилично – а меня это только распаляет. К счастью, у нас на этаже сейчас ни души. Проблема еще в том, что у нас у каждого рядом с дверью – сплошная от пола до потолка стеклянная полосочка в стене – контрольное окошко, чтобы всегда видели, чем ты занимаешься у себя в кабинете. Поэтому по-настоящему наедине с самим собой ты никогда не находишься. Она это помнит, да и у них, у бергов кабинеты такие же. Поэтому она и не ожидает ничего такого и в откровенном шоке, когда я завожу ее в свой кабинет, закрываю дверь, прижимаю к двери и начинаю сначала нещадно лапать, задираю платьице, а затем, раздвинув ей ножки и приподняв на руки, проникаю в нее, не снимая с нее даже трусиков.
- Сумасшедший… - задыхается она и получает полный кайф, пока я толкаюсь в нее. – Озабоченный… - с тихим смехом. - Увидят же… как пить дать… а-а-а… - стонет шепотом.
- Стопудово, - соглашаюсь с ней, пыхтя. – Так что надо – в темпе, в темпе… малыш, кончай скорее, а?
Тут взгляд мой падает на мой рабочий стол, и я тащу ее на него, а к двери приставляю стул – она, само собой, не замыкается. Так что и стул не поможет, если что, это для проформы больше. Но мне так хочется оттрахать ее на нашем с ней рабочем столе в ее любимой позе... И вот она на нем, и я делаю это с неописуемым наслаждением, а она в скором времени кончает, пока я зажимаю ей ладонью ротик:
- Красавица моя… Оксанка, ты секси такая… - шепчу ей лихорадочно, вскоре кончая и сам. – Люблю, малыш… м-м-м-м… - целую ее смачно, проглочу сейчас.
К сожалению, времени на отходняк нет совсем, потому что нам надо драпать. Высунув языки, мы топаем по лестнице на двадцать седьмой – на сей раз наверх. И мы оба счастливы.
За стеклом перед нами раскидывается Зюдзайте со всеми своими оголенными красотами. Это только трава растет здесь круглый год. День сегодня ясный, нет ни дождя, ни ветра, что в этом месяце большая редкость.