Страница 21 из 121
Мы танцуем еще очень долго. Нам никуда не надо уходить, потому что это ведь мы вместе с ее родителями принимаем их гостей. Поэтому тусим до закрытия, то есть, пока сами зал не закроем. Так долго мы с ней никогда не танцевали. Она фактически не устает, словно ее подзарядили. Наоборот – музыка только подстегивает ее, оживляет. И ее распирает от полноты чувств.
Когда танцуем еще один медляк, она кладет голову мне на плечо и скулит:
- Андрю-у-у-ха-а-а… не уезжа-а-а-ай…
Так, что, опять? По новой?
- Глупая, я ж не уезжаю…
- Не-е-е-ет, уезжа-а-а-е-е-ешь, - тянет она капризно.
Это уже больше похоже на прикол, чем на стеб. Да, пожалуй, на очередное примирение в грязи уже здоровья не хватит, да и сменной одежды у нас не осталось.
Мы оба посмеиваемся, но она при этом грустно-обиженно надувает губки и хнычет, пока я продолжаю втолковывать ей вполголоса, что это «ненадолго», что она «глазом не успеет моргнуть», что я буду «приезжать на выходные» и тэ-дэ.
Мой отъезд завтра вечером, но сейчас мы слишком закрутились в этом празднике, столь турбулентном, чтобы войти в нужный модус. Это еще так далеко, а мы сейчас так близко друг к другу. И хоть уже поздняя ночь, мы с радостью осознаем, что для нас она еще не окончена.
Разъезжаются те гости, что не ночуют у ее родителей. Тайком от меня Оксанка уже успела сгонять на машине к родителям, отвезти туда какие-то вещи. Вот дурная.
Под конец вечера, вернее, глубокой ночью у всех отнимаются ноги.
Хоть ехать до их дома ровно минуту, дядя Витя успевает заснуть в машине, куда его кое-как заталкивают его дети. Оксанка и на этот раз усаживается за руль и везет нас куриным шагом.
- Нафига пристегиваешься, - подначиваю ее. – Остановят – права заберут по-любому.
Хотя кто сейчас, в три ночи-то, остановит.
Этой ночью их дом просто по швам трещит, столько народу пришлось в него напихать – к ним, к дедушке Альберту, везде. В ее, нашей комнате мы ночуем не одни, тут спит вповалку еще человек пять.
Пока все смолкает, и наша комната постепенно погружается в храп и сопение других людей, я лежу и щупаю ее в темноте.
- Че хочешь? – ее тихий голос звучит вроде не очень сонно.
- Секса хочу с тобой, - мычу ей в ушко. – Пошли трахаться.
- Пошли, - соглашается она.
По деревянной лестнице тихонько забираемся на чердак. Эх, если б здесь у дяди Вити уже была готова сауна… Но до этого еще далеко.
Света мы не включаем, нам хватает отблеска уличного фонаря, что падает в окна в стене и крыше с сильными скосами. Тут очень пыльно и душно. Кроме фитнес-уголка с тренажерами и постерами Элвиса Пресли и Мэрилин Монро на стене всё завалено вещами. Ладно, как-нибудь так.
Если честно, на «стоя» сил, наверное, уже не хватит. В тему приходится один тренажер, с которого я снимаю штангу, укладываю на него Оксанку и, как в порнухе прямо, люблю ее на этой выгнутой, неудобняцкой штуке, не снимая ни с нее, ни с меня футболок. После ее оргазма меня все же тянет на подвиги, и я поднимаю ее на руки.
- Ну ты даешь… - смеется она.
Оглядываюсь по сторонам. Так, нельзя ли тут еще как-нибудь замутить. Качая головой, она перехватывает мой взгляд, что падает на боксерскую грушу:
- Не-е-е-ет, не может быть, чтоб ты это серьезно…
- А что? – возражаю. - Попробуешь подержаться за нее?
- Блин, Андрюха, - угорает она, но пробует все-таки.
Это выглядит забавно, но как я ни пытаюсь пристроиться к ней, у меня ничего не выходит. Все это время она безудержно ржет. Тогда значит, стоя все-таки? Но тут уверенность в силах покидает меня окончательно и бесповоротно – во всех отношениях.
- Адрюш, - ласково говорит она, - я, конечно, понимаю, ты чемпион у меня, но вот че
человека
мучить, а… - и толкает меня на апробированный уже тренажер, а сама становится перед ним на коленки и успокаивает мои терзания своим сладеньким ротиком.
- Все, теперь – спать, - говорю в итоге, и мы оба хихикаем, стараясь максимально тихонько вернуться в кровать. Не так это просто – спускаться по деревянной лестнице, не скрипеть и не топать.
Воскресенье. У всех ночевавших в этом доме башка трещит по той или иной причине. У меня она трещит потому, что сегодня – вечер моего отъезда на ротационную квартиру в Дюссельдорф. Естественно, вещей я еще не собирал. Кажется, наименьшая моя проблема на данный момент.
Вчера вечером мы с Оксанкой больше баловались вместо того, чтобы окончательно расставить все по полочкам. В смысле, что она успокоилась, и она не парится. Что поняла, смирилась, будет ждать и терпеть. Поэтому ли или просто так – когда я везу нас домой, разговаривает она мало, нейтрально-отвлеченным тоном. Больше сидит, уткнувшись носом в сиденье и мочит такую мину, будто кто-то умер. Ее настроения и не зависят от чего-то реального, поэтому стараюсь не обращать на них внимания.
Если честно, мысли мои все больше вертятся вокруг работы. Оставляю-таки Канненбеккера один на один с его косяками. Вроде, к нему тоже должны кого-то послать – из Дюссельдорфа или другого офиса, чтобы за эти четыре месяца он не загнулся, бедняга, со своим гребаным
хафтунгом
, ответственностью,
то есть. На месте я буду заниматься местными делами, а на него работать в порядке исключения.
Оксанка пытается помогать мне собрать вещи на неделю, но как-то больше путается под ногами. Да вообще-то, я и сам могу, к разъездам привык давно.
И это будет даже не так долго, как Мальмё, в пятницу-то снова увидимся. И уезжать не так напряжно, как провожать. И прощаться с большим обилием соплей я не люблю.
А она, кажется, совсем успокоилась, вон, прикалывается даже:
- Смотри, не забудь привезти мне в пятницу стирку, а то я без тебя не наберу.
- Ладно, - смеюсь.
- Забудешь – пошлю обратно, - грозит. - Прямиком.
Стиральная машинка, электросушилка, гладилка с утюгом – все это появилось в моем доме с приходом существа женского пола, до этого я таскался по прачечным да химчисткам.
Так, ну что там? Как там в таких случаях делают? Типа, присядем на дорожку?
- Ой, смотри, - вскрикивает она вдруг, цепко хватает меня за руку и тащит на балкон. – Во твари, че вытворяют, а… - она кладет мои руки себе на талию, будто я обнимаю ее сзади, а сама смеется, показывая мне на белок.