Страница 91 из 96
Так, теперь надо бы половчее… Урвать лишних десять сек… Дурак, что ли, на фига… Может, вон того обогнать?.. Мо-о-ожно… И его тоже?.. Дава-а-ай… Откуда силы… Вроде прибавились, что ли, под конец? Ведь это ж из области фантастики... больно длинная дистанция... обгонять начал поздно… До этого думал, как бы добежать достойней… Как бы вообще добежать… Да фигня, ничего… ничего не думал… бежал просто… Когда такая дистанция малореальная, на автопилоте надо, так проще… Определиться со «своей» скоростью и топить… Не такой опытный ты бегун… Когда поддерживают тебя, тоже помогает… Все, все помогает, любой звук, аплодисменты, что угодно. Жаль, мои никто не знали, где стоять… Поэтому бежал я один… Там, в лесу… И все-таки… Откуда силы… Как будто помогает что-то… Кто-то…
Тут мои глаза встречаются с ее глазами в этой толпе за заграждениями. Других своих кроме нее там не вижу. Не вижу толком и, что она делает, не слышу, кричит ли она что-нибудь. Просто глаза ее вижу и бегу к ним. К ней. Кажется, еще кого-то обогнал. Не замечаю. Объявили меня наконец? Не слышу.
Она видит, что я бегу к ней и тискается ко мне. Еще немного, и я дотронусь до нее… Вот он… Огонь… Огонь опять… Нет, горит внутри уже давно все, но теперь это огонь… Эйфория… Да, как тогда, как в первый раз, на триатлоне… Так да не так. Теперь – да, эйфория, конечно, но она другая какая-то. Словно я радуюсь еще и
ее
радостью. А она радуется, доходит до меня. Я даже не понял, каким из почти девятисот человек стартовавших я прибежал, хотя, судя по тому, что народу из прибежавших не так много, может и не сильно отстал. Но это неважно.
Финиширую и иду к ней, наблюдая, как она ко мне тискается. Иду еле-еле, потому что силы вдруг покинули меня. Теперь, когда загасил темп, возврата нет. Хочется лечь на землю и тупо лежать. Некоторые так и делают, даром, что земля холодная. Плачет кое-кто.
Но нет. Грудь вздымается, как кузнечные мехи. Ломит ноги. Шумит в башке. И горит, горит все внутри. Это тоже неважно. Сейчас гораздо важнее дойти туда, где она. А до нее рукой подать. Я сейчас только что пробежал марафон, неужели не дойду? Вот… Она будто подхватывает меня, и хоть я и не думаю падать, но в этот момент готов упасть на нее, чтобы она меня держала.
Не передать даже словами того, что вдруг нахлынуло. Будто потерялся я, а потом меня нашли и привели домой. Да. Когда расставались с ней на старте, она поцеловала меня и сказала: «Я буду ждать тебя на том же месте. Здесь». Больше не сказала ничего. И дождалась ведь.
Я почти не вспоминал ее слов, пока бежал. Первый круг дался несложно, но после второго поймал себя на тоскливой мысли, что это – лишь полпути и теперь мне предстоит еще столько же. Задался вопросом, какого хрена не захотел бежать полумарафон. Ведь тоже – ха-рэ. Вот сейчас, через двадцать один километр прибежал бы. На третьем пошла хрень. Временами даже удавалось заглушить общий дискомфорт, будто принял слабое обезболивающее и боль чувствуешь лишь отголосками.
Временами боль и дискомфорт прорывались, какой-нибудь тупой подъем – мы в лесу же, е-мое – запарывал дыхалку и поди ищи ее потом. И кто знает, хоть я и не думал о ее словах, возможно, они все же врезались мне куда-то в сознание и были со мной, поддерживая на подсознательном уровне.
Она целует меня без каких-то особых слов, а я окончательно отбрасываю бредовую идею повиснуть на ней и, обхватив ее, просто прижимаюсь к ней губами. Она гладит мои волосы, возможно, что-то мне говорит. А я, даже не пытаясь перекричать толпу, говорю ей между поцелуями:
- Я люблю тебя… я люблю тебя…
В тот момент то было единственное, что мне хотелось и надо было сказать. Вот я и сказал. А она услышала, кажется, потому что после того, как я это сказал, улыбнулась мне, ласково глядя в глаза, поцеловала в лоб.
За ней ко мне проталкивается Тоха с родителями. Братан лезет ко мне обниматься, жать руку и хлопать по плечу. Поскольку Оксанка все еще не отпускает меня, то мы обнимаемся втроем. За ними меня обнимают отец, мать. Фотографируемся с разных ракурсов. Вернее, фотографируют они, я сам ничего не делаю, не способен. Эйфория поддерживает на искусственном питании, но я все же ухайдокался в край.
Восемнадцатое место. Три с половиной часа там тусовался. Не то, чтобы на результат бежал. А даже если бы – зашибись в любом случае. Люди вокруг смотрят на нас, улыбаются. Меня, нас тут никто не знает, поэтому с нами особо никто и не заговаривает, поздравляют просто, хорошо же прибежал. Все-таки, более общительные они тут, чем у нас, на западе.
- Молодец, - это отец мне говорит. Он это серьезно.
Мать просто сдержанно улыбается по своему обыкновению, но я же вижу, как она рада.
А у Тохи со всей его впечатлительностью эмоции вообще бурлят через край. До меня вдруг доходит, что из нашей семьи он единственный такой эмоциональный.
Оксанка ведет себя по ее меркам как-то поразительно сдержанно и говорит мало, да что там, не говорит ничего, однако не выпускает моего предплечья. Да я и не хочу. Пусть держит, мне так хорошо. Я держу ее за руку. Она успела накинуть на меня куртку, которую притащила с собой, бежал-то я в мембранке.
Естественно, для восемнадцатых церемония награждения и выдача скромной призовой суммы отпадают, но мои все-таки настаивают на том, чтобы я забрал и свою медаль за участие, и футболку финишировавшего, хорошую, беговую. Они мне, естественно, на фиг не нужны, особенно медаль. Но мать заявляет, что заберет ее себе. А футболка – а что, на память.
Пока мы бредем к машине, я вдруг осознаю, что успел проникнуться нежностью к этим местам, в которые вряд ли вернусь. Хотя, как знать, на следующий год, может быть… Словно они за эти несколько часов стали мне родными. Ну да, подыхал тут, как-никак. Но это же не первое мое соревнование, хоть и первый марафон. Нет, здесь случилось нечто большее. Я, как мне показалось, почувствовал
ее
на расстоянии, да, она поддержала меня – и в конце, и во время. И я прибежал к ней домой. И сказал ей, что люблю ее.