Страница 9 из 96
- …да-а-а, в черно-белую полоску, с разрезиками на бедрах я уже померила – это тот, что на фотке, только что тебе послала... а сейчас я в голубом на сером фоне, подожди, стану лицом к зеркалу, чтоб лучше видно было… Ой!..
Ой.
Да, ой.
Ой-ёй-ёй.
Стоп-кадр.
Потом – слоу-моушн.
Потом исчезает звук, чтобы через мгновение вернуться снова.
Вот так люди немеют. Теряют на хрен дар речи. Судьба их встряхивает, как чучело, а они дрыгаются и барахтаются только. Мне тоже впору онеметь сейчас. Застыть, остолбенеть, окаменеть на месте. Ну как минимум – дар речи потерять.
- На море едешь?.. - спрашиваю я вместо этого ошалело, беспомощно так. По-русски спрашиваю. Совершенно непроизвольно леплю первое, что взбредает мне в голову.
- Да. Нет, - так же беспомощно произносит она, так же ошалело глядя на меня во все свои большие глаза и не веря им.
А я не верю своим.
Оксанка.
Живая Оксанка стоит передо мной на расстоянии вытянутой руки, а мне это кажется столь сюрреальным, что я не могу сейчас ни постичь этого, ни даже тупо удивиться.
Она в том самом «серо-голубом» купальнике, из-под его «низа» проглядывают телесного цвета кружева трусиков, которые она, как воспитанная девочка, не стала снимать перед примеркой. Ее волосы сильно отрасли, они доходят ей до лопаток. Никогда в жизни еще не видел ее такой «голой». Но все это, даже последнее, я отмечаю машинально и без задних мыслей. Пока до меня медленно, но верно только доходит смысл произошедшего.
Похоже, с ней происходит то же самое, она коротко бросает в свою сотку:
- Перезвоню.
После этого секунды продолжают тянуться до звона в ушах, мы все смотрим друг на друга, как два барана, потом – не знаю, кто из нас первый, по ходу, мы оба начинаем ржать.
- Ну ни фига себе! – кто это сказал, я ли, она ли?
Мы лезем обниматься, как старые друзья, которые не виделись давно,
годы
.
Потом она вдруг спохватывается, приходит в себя окончательно:
- Ой, подожди, сейчас оденусь…
- Нет-нет, так даже лучше, - уверяю ее с озорной улыбкой, норовя обнять еще раз.
В ответ она со смехом качает головой, мол, ты неисправим -
если б ты только знала, как –
и быстро переодевается за шторкой.
За эти секунды ее копошения там я проживаю целую жизнь, много жизней, которые проносятся, крутятся вокруг меня разноцветным калейдоскопом. Я более себе не принадлежу.
Когда она наконец появляется передо мной одетая, улыбающаяся, я способен лишь смотреть на нее, что-то ей говорить, утопая в ощущениях, эмоциях, красках, ее красках, но не думать.
Но думать все же надо. С минуту назад мы расстались на веселой, юморной ноте – хватай ее, не упускай.
- Так на чем мы только что остановились? Привет? – обнимаю ее еще раз, крепко прижимая к себе. Она вроде не против, а я умудряюсь чмокнуть ее в подвернувшуюся мне кстати щечку. Смущается. А ну, сбавь, сбавь натиск, не надо так стремительно.
Не лажать
, понял?
Отхожу на шаг от нее:
- Ну-ка, дай хоть рассмотреть тебя, какая ты теперь.
Какая, какая. Красивая. Похорошела заметно. На ней строгий темно-синий костюм и туфельки. Юбка почти до колен. Кажется, такая модель называется
Bleistiftrock
, то есть, юбка-карандаш? Посмеиваюсь про себя: на ней такая модель никак не кажется строгой, при ее-то попке, ставшей, е-мое, еще круглей за эти два года.
Под личиной «рассматривания, какая она теперь» вдоволь облизываю взглядом и ее ножки, все такие же стройные и длинные. На каблуках, пусть даже низких, она не сутулится. На пиджачке у нее крупные, блестящие пуговицы. Она могла бы быть похожа на стюардессу Люфтганзы, если бы не кремовая шифоновая блузка свободного фасона, выглядывающая из-под костюма. Нежная, воздушная ткань подчеркивает нежность ее кожи. Она не бледнокожая, ее кожа скорее золотистого оттенка. Волосы длинные, она перекинула их через одно плечо. В ушах и на шее – минимум золота, скромного, но все же желтого, а не белого или платины, как модно среди местных и принято в наших кругах. На лице – минимум косметики. Щечки немного впалые. Высокие, славянские скулы. Глаза… глаза… бездонные, красивые, глубокие. Черные, выразительные дуги бровей, густые, длинные ресницы. Что-то взгляд какой-то не такой… Не мутный, не притупленный. Точный. До меня доходит, что она больше не щурится. А, в линзах, значит. Едва заметные круги под глазами – вкалывает много, что ли? Допоздна сидит?
Но мне надо держать себя в руках, нельзя просто так, как дурак, стоять и тонуть в ее глазах. На губах ее играет улыбка. С удивлением подмечаю, что правый уголок нижней губы несколько уже, тоньше левого, словно она легонько, только с этого края закусила губку. Из-за этого ротик немного кривоват и соблазнительно шаловлив. А я не замечал. Рассмотрев, мгновенно западаю и на эту ее сладкую, влекущую неправильность. Ну, и родимое пятнышко на губке.
Конечно, она сильно изменилась за эти два года. Где девчонка-выпендрежница, когда-то пытавшаяся просветить меня на счет рок-музыки и американских горок? Я не знаю, где она была все это время, но ее принадлежность к этому городу очевидна. Она – одна из них, то есть, из нас, поправляюсь мысленно.
Хотя нет, есть некая едва уловимая деталь, нечто такое, что словно выделяет ее из толпы, придает ее прикиду ровно на одну йоту больше лоска, чем принято показывать здесь в бизнес-наряде даже хорошенькой девушки. И какая-то легкая небрежность, эти вьющиеся, слегка беспорядочные волосы, с которыми она явно не знает, что делать, это отсутствие прически. И еще – я вот раньше как-то все на длиннющие ее ноги смотрел. А ведь руки-то у нее тоже длинные. Как у обезьянки, смеюсь про себя. Худые запястья, длинные тонкие пальцы. А шейка длинная не только Эль Греко – весь маньеризм завела бы по самое «не хочу». Эти длинные конечности, эта небрежность - вглядеться в них немного и вновь в ней проскальзывает ее прежняя угловатость – вот она, вот, узнаю наконец мою Оксанку. Твою? А, да и хрен с ним – не была моей, так будет. Вопрос-то решенный.
- А ты все тот же! – весело обнаруживает она между тем, также меня рассматривая.
На мне футболка, какие-то летние короткие штаны и кроссы. Ну не отстойное все, так ведь на нем же ценников нет. Только дорогие, очень дорогие спортивные часы на руке могли бы ей о чем-либо сказать, если бы она в них разбиралась. А так – вполне тебе студент, подзарабатывающий доставкой пиццы.
Тут только взгляд ее падает на неопреновый костюм у меня в руках:
- Так значит, это
ты
на море собирался?