Страница 72 из 96
что-то делаем вместе. Прижав ее к себе еще крепче, я даже глаза закрываю. Тону в ней, тону в этих таинственных сумерках, в которых мы с ней вместе, на пару пытаемся разглядеть что-то, сами не зная, что.
- Тебя крестили по католическому обряду?
- Да, - говорю. – Тебя?
- Меня – тоже.
- И чего?
- И ничего, - смеется она. – Хотя те условия, при которых это произошло, достойны того, чтобы о них помнили, как и люди, которые, как ни крути, рисковали, совершая обряд крещения, но не могли иначе. Просто не могли.
- Тебя тоже крестили тайно?
- Всех моих по отцовской, по дедушкиной линии. Для этого специально привозили детей из Ростова в совхоз, и там нас крестила бабушка Миля – Эмилия –, дедушкина тетка.
- У нас тоже так было. Только мы никуда не уезжали, кажется. Пятиречка почти только из
наших
состояла. Тоже были такие бабушки, которым католическая церковь
отсюда
разрешала проводить обряд крещения.
- А теперь это давно ушло, и мне хотелось бы, чтобы в душе, там, у меня внутри это имело хоть какое-то значение для меня, но… не имеет.
- Думаю, это люди… В первую очередь люди с их убеждениями и принципами, готовностью рисковать ради благого, как им кажется, дела заслуживают, чтобы о них помнили.
Она кивает:
- А еще я завидую тем, кто искренне верит, но… сама не могу.
- Да я тоже так – но не завидую. Я вообще никому и никогда не завидую.
- Знаю, - улыбается она.
Мы умолкаем и просто стоим так некоторое время.
- А че у тебя елки нет? – вдруг вспоминает она.
- Есть, - живо возражаю, глядя на нее многозначительно и серьезно, а она прыскает со смеху.
А я целую ее смех, такой радостный, легкий, по-детски беззаботный. Она светится, она пропитана им и меня тоже им заражает, и наверняка это истребляет микробы во мне. Она и ее смех завладели мной полностью, и мне кажется, что она всегда такая, только такая, что бы она там ни говорила. Так и вылечит меня – да я уже здоров почти и полон сил, между прочим.
И если вспомнить – каких-то гребаных двадцать четыре часа тому назад я был в такой яме… да это и ямой не назовешь… и вспоминать не хочется.
- Спасибо, - шепчу чуть слышно кому-то, пока мы целуемся. Может, тому, в кого не верю, или не уверен, что верю, или не знаю, верю ли. Или просто так. Контраст между «вчера» и «сегодня» столь разителен, что я чувствую явственно: сказать надо. И еще: так резко она наступила, эта перемена, и та, другая, до нее, и главное: я не уловил перехода ни в ту, ни в другую сторону, не понял причин этих переходов, что сам собой напрашивается вывод: ведь может же опять… в любой момент… Так что лучше поблагодарить… задобрить судьбу. Может, сжалится надо мной в следующий раз и не будет пинать так больно. Или вообще больше не будет пинать.
- Что? За что?
Конечно, она так по-детски простодушно приняла эти слова благодарности на свой счет.
- Как – за что? За Рождество.
- Между прочим, без жрачки не катит.
- Какая проза, - смеюсь.
- А что! У кого из местных ни спроси: ну как прошло Рождество? Как прошла Пасха? – они тебе в ответ неизменно: тяжело, мол, объелись, столько еды. И тебя кормить надо, ты же держишься на голом энтузиазме, - прежде чем я успеваю цепануть за ключевое слово «голом», у нее урчит в животе. Она и сама очень любит покушать, а мы не ели целый день. – Так, пора к столу, - повелительно уже.
Пока она кормит меня своим борщом, я впервые в жизни соображаю, как бы попросить добавки.
- Оставь место для второго, - она категорична.
- Так ты еще второе успела забабахать?
- Это я вчера. Сейчас разогрею.
- Не пугай меня. Сколько ты уже у меня? Сколько я спал?
Вместо ответа она таинственно улыбается.
«Вторым» оказывается хоть и импровизированный, но рождественский ужин. Ну что тут в основном едят? Утку, гуся, индейку. Вместо этого она запекла с яблоками отварную курицу из бульона, да так, что я бы и не заметил разницы, если бы она не сказала. К ней она подает соус на глинтвейне с черносливом и корицей и кнедели – «они из пакетика, ты уж извини, у меня пока аутентичные не получаются». Не принимает она незаслуженную похвалу. А вместо жареных каштанов – зеленый салат с карамелизованными грецкими орехами.
Оглушенный всем этим, поедаю ее художества с полузакрытыми глазами. И, хоть еще вчера «помирал на хрен», ну, или жил совсем другой жизнью, теперь определенно чувствую неловкость за то, что не позаботился, как минимум, о елке.
Она лихорадочно кормит меня, а потом добивает заявлением, что будет еще и десерт, требующий разогрева в духовке. А у меня уже после второго сил не осталось, и я сижу в полусне, осоловело моргая, покашливая да потягивая воздух своим простуженным носом. Прежде чем я успеваю им почувствовать, что у нас на десерт, она тащит маленький сдобный пирог с вареньем, в котором я угадываю яблочное.
- Хотела сделать штрудель, - тараторит она, задыхаясь, даже не давая мне выразить восхищение, - но с вареньем вместо свежих яблок не то как-то. И сделала наш. А варенье мамино... А подогретый он вкуснее...
- Оксан… - не выдерживаю я, - остынь.
- Чего? - вроде не понимает она – а по-моему, понимает.
- Иди сюда. Сядь ко мне, - говорю мягко, усаживаю ее к себе на колени.
- Остынет…
- Да я все равно лопну сейчас, - прежде чем она успевает расстроиться, поспешно добавляю: - но попробую, конечно. С тобой напополам.
Кормлю ее ее же пирогом – обалденным, кстати -, осторожно кладу ей в рот кусочки, а она – мне. Когда переживает, она так быстро начинает дергаться. Я форменно слышу, как колотится ее птичье сердечко, тихонько глажу, успокаиваю, и она наконец затихает, положив голову мне на грудь.
- Ну вот и почти настоящее Рождество… - произносит она тихонько.
- Самое настоящее, без «почти». Адвент у меня кстати тоже был, - добавляю просто. – Только без свечек, - не удержавшись, пристально гляжу на нее.
- Тогда дело за малым? – спрашивает она дрогнувшим голосом.
- За чем это?
- Как – за чем? А подарки?
- А я свой уже получил, - говорю нараспев. – И еще получу, - нагло залезаю к ней в штанишки и меня абсолютно не заботит, насколько банально и пошло то, что я только что сказал и делаю. Когда она рядом, меня вообще мало что заботит.
- Аби-жяеш-ш-шь, да-ра-гой, - возражает она мне с кавказским акцентом.
- Не отпущу, - предупреждаю я, уже нешуточно ее тиская.
- Знаю, - она, впрочем, никуда и не собирается.
- И как достанешь?
- Он у меня с собой.