Страница 36 из 96
- Они тебя почти не знают…
- Знают.
И я им понравился, забыла? И вообще – мои решения не обсуждаются. О демократии напрочь забудь теперь. А за тобой – должок.
***
Наши поцелуи на мосту настолько взбеленили меня, что я сначала даже не спросил, все ли у ее родителей в порядке или, может быть, что-то стряслось. Если у нас вдруг экстренно, в течении 24 часов порываются лететь в Россию, то причины, как правило, наихудшие.
Мать в таком духе летала в Казахстан хоронить бабушку Надю, то есть, нашу с Тохой прабабушку, а отец в Хабаровск – младшего брата, нашего дядьку, дядю Ваню. Как военный Восточного военного округа, он стал невыездным еще, когда вся наша семья двадцать лет назад перебралась сюда. А он остался. Он служил в ракетных, дослужившись до майора. А с год тому назад скоропостижно скончался от инсульта. И не передать, как сломило тогда отца известие о его смерти, как добили его те похороны. Он вернулся с Дальнего Востока надорванным, угрюмым и снова начал курить. А в последний раз курил еще до того, как родился я. Ни фадер, ни мотя хоронить дядю Ваню с ним в Хабаровск не полетели, сказав, что живыми им после этого уже не вернуться. Дядьке не исполнилось и пятидесяти, и смерть его всех нас хорошо долбанула по башке, хоть Тоха и не знал его, а я помнил плохо. А подавленный горем вид отца на протяжение месяцев, когда бы ни приезжал я к ним, ходячей панихидой напоминал мне о дядьке.
Но нет, к счастью, у Оксанкиных лишь какие-то неувязки с квартирой. Я сурово приказываю ей улечься на заднем сиденье моей машины и спать, а сам везу ее к ним, потягивая из термоса кофеек, который сам же себе приготовил. Она кофе не пьет и никакой в помине кофеварки у себя не держит, равно как и ее Зузи.
Паркуюсь у их крыльца, под карпортом, который дядя Витя сам накрыл в прошлом году и о котором давно мечтал. Они ждали ее, не ложились спать, и дядя Витя специально загнал их машину в гараж, чтобы доче парковаться было удобней. Поэтому он в недоумении, завидев перед своим гаражом вместо ее зелененькой ящерицы незнакомую бэху цвета «графит».
- За-я-а-а, - тереблю я ее легонько, трогаю губами ее губки. – Оксан? Приехали…
Когда я почти насильно усадил ее назад, она повторяла, что все равно не уснет, в машине никогда на спит, равно как и в поезде, самолете, пароходе, дирижабле, авианосце – в отличие от меня, она на нем в натуре уже бывала – и проч.
Поэтому, когда она, сонненькая, продирает глазки, лупая ими, точно обдолбанный совенок, я не могу удержаться и щелкаю ее легонько пальцем по щеке, затем спрашиваю недоуменно:
- Слышь, ты не знаешь, кто это храпел на заднем сиденье, а? Я не оглох тут чуть, еле доехал…
- Я не храплю! – протестует она.
- А это мы еще увидим.
И вот я везу в аэропорт ее родителей. Они немного удивились мне, нам, но
не особенно
. А мы, вернее, я, постарались представить им все в максимально обыденном свете, мол, что может быть более нормальным: если надо везти куда-то далеко в ночь Оксанкиных родителей, то повезу их… я.
По пути в аэропорт ее отец разговаривает по большей части со мной, так как теперь в их компании появился мужик, то есть, взрослый человек, а я тихонько над этим угораю. Я заметил, что, несмотря на их особую связь друг с другом, Оксанка для дяди Вити является своего рода птенчиком, маленькой девочкой, воспринимаемой не шибко всерьез. А теперь в ее жизни появился мужчина, то есть, я, и, наверное, это-то и дополнило, завершило, «повзрослило» ее в его глазах. Старомодные они у нее, конечно. Знали бы, что я с их дочерью задумал, хе-хе. Хотя, уверен, теперь мне официально можно.
А она – пыхтит, сопит, но, вот голову даю на отсечение, если ей что-то не нравилось в семейных порядках, отношении отца - раньше на горло брала, права качала. Почему и называл ее «непокорная дочь», как пить дать. А теперь повзрослела, поумнела и… забила. А тем и лучше.
Когда мы сажаем их с тетей Алей на самолет, они довольно тепло прощаются со мной, и я форменно чувствую, что у них словно отлегло от сердца благодаря этой уверенности, что она теперь не одна, и я присмотрю за ней там, в этом страшном, огромном большом городе. А почему, собственно, и нет? Я ж с радостью.
- Давай я немножко поведу? – предлагает она, когда мы возвращаемся к машине. - А ты поспи. Я выспалась.
Ехать в город из аэропорта недолго, но вырубаюсь я четко и мгновенно. Открыв глаза на парковке у стены зоопарка под кронами деревьев, темными в не ушедшей еще ночи, вижу ее очень усталое лицо, губки, шепчущие мне что-то. Я машинально притягиваю ее к себе, и, хоть и нереально хочу спать, целую ее долго и смачно.
- Что, теперь можно к тебе? – шепчу ей.
Она уже растаяла, она мягкая-мягкая, теплая и, кажется, возбужденная. Она согласна на все, я это вижу.
Это
смотрит на меня из ее бездонных глаз, я чувствую
это
в ней, оно вливается в меня. Но… черт, как же устали мы оба.
Она вводит меня за руку в Вэ-Гэ, мы с ней по очереди из последних сил моемся перед сном, раздеваемся, не включая света, и в ее спальне валимся на постель в изнеможении. Мне остается спать часа три-четыре, благо, в офис я могу завалиться и в пол десятого. В каком-то полусонном, полукоматозном состоянии целуемся и тискаемся под тоненьким пододеяльником, летом служащим ей одеялом, и засыпаем.
***
Утром меня будит самый сладкий, самый желанный на свете будильник - ее губы. Я в тумане из легкой слабости, но некоторые части моего тела очень даже бодренькие. А она поднялась раньше моего и теперь целует меня, и ее поцелуи сопровождаются этим нежным, сладостным: «Андрюш… Андрюша… Вставай…»
Есть. Готово.
- А ну, иди сюда, - тяну ее к себе, на себя.
Она в какой-то длинной маечке, которую я, целуя ее, пытаюсь задрать. Мое елозенье, когда прижимаю ее к себе, к тем самым бодреньким частям моего надбитого недосыпом тела, не приводит к цели – она отрывается от меня и восклицает:
- Уже почти девять! Тебе пора!
- Успеем… по-быстренькому…- бормочу я, ловлю ее, но она не ловится. И не принимает мое бормотание всерьез. А зря.
- Ты еще не позавтракал!
- Да ла-а-а-дно, там что-нибудь перехвачу.
Тут мой нос говорит мне, что моя девочка приготовила мне завтрак и, судя по запахам, суперкрутой какой-то, и если я его проигнорирую ради того, чтобы вот так вот, экспромтом ее завалить, она из двух возможных состояний английской королевы выберет то, которое будет «
not
amused
». Не в восторге. Так что, хочешь-не хочешь, встаю, одеваюсь и иду завтракать.