Страница 25 из 96
- Не-а, - пожимает плечами тот. – Это ж в Мексике, далеко так.
- А я, между прочим, даже немножко музыку кое-какую оттуда слушаю. Manа. Слыхал о такой группе?
- Да нет, по-моему.
- Ну и о чем тогда вообще с тобой говорить, а? – тискает она его.
- Да я ж теперь в церковном хоре в Глазго пою. Теперь в основном классику слушаю.
- Тогда тебя надо с Тохой моим познакомить, - включаюсь я, чтобы хоть как-то поучаствовать в их милой перепалке.
В этой семье все такие меломаны – кроме тети Али. Как раз на террасе играет «Желтая дорога» Кузьмина. Напрягающе-рόковая композиция, но ведь здесь кое-кто такое любит. Когда же по полной программе идет очень импровизированное гитарное соло, тетя Аля не выдерживает и просит сделать наконец потише, а то «по мозгам бьет этот шум». Мы с ней переглядываемся, я улыбаюсь и инстинктивно чувствую одну волну с ней. Дядя Витя послушно прикручивает, а она жалуется, мол, вечно от его музыки покою нет. Попросишь его посуду помыть – он первым делом ее врубает. А если его нет нигде и ни на какой зов он не откликается, то можно быть уверенным, что он где-то в гараже наушники напялил.
- А вот я вам, ребята, сейчас поставлю музыку, послушайте, - встает дядя Витя и набирает ролик с живым выступлением Eagles с их – кто бы мог подумать – «Отелем Калифорния».
- Акустическа версия, - поясняет он – и в его семье всегда найдется как минимум один ценитель подобного.
Мы все перебрались к ним в гостиную. Пока Оксанка с дядей Витей обсуждают гитарные соло, «вот с этого места уже полная импровизация идет, интересная версия, никогда ее не слышала», «да, а мне больше всех вон тот из гитаристов нравится, посмотри, как играет невозмутимо» - я слушаю дедушку Альберта:
- …да, а тогда я на тракториста пошел… В Сибири. На курсы меня от совхоза послали. По началу тяжело было. Я же только три класса кончил, Да, три класса, потом – война. Отца – на фронт. Он оттуда в плен попал, а потом в Калифорнию эмигрировал. Только вот в восьмидесятых годах сюда переехал и мать к себе вызвал. А мы уж потом, в девяностых сюда перебрались.
Дедушка Альберт рассказывает не спеша, крепким, уверенным, совсем не старческим голосом, который так хорошо подходит к его крепкой, широкоплечей, коренастой фигуре. Спокойное лицо его с прямым, нерусским профилем обрамляют пышные белые волосы. Темные глаза уверенно смотрят из-под густых бровей, хотя один глаз из-за глаукомы ничего не видит.
- Нас четверых с матерью, как и всю нашу деревню – «
Рόте Фане
», Красное Знамя, значит... это до тридцатых годов она еще «
Ной-Хόффнунг
» называлась, то есть, Новая Надежда, - тогда, в сорок-первом, по вагонам, в товарняки-теплушки погрузили и - в Сибирь. В один день вывезли, почти никого не оставили. Это чтоб не перебежали.
К нему опять подлазит Фродо, дедушка Альберт снимает тапочки, и Фродо лижет ему больные ноги. Дедушка Альберт смотрит на него, и его представительное, немного жесткое лицо озаряется доброй улыбкой:
- Одно за колбаской ко мне бегает. Собачка у нас была, беленькая такая. Бежала за нами до самой станции, пока нас не погрузили. Мне потом, после войны уже люди, кто остался там, рассказывали – прибежала она потом домой, на порожек легла и лежала. Есть ничего не ела, да так и издохла.
Наверное, в каждой переселенческой семье есть такие свои истории, просто у нас в семье никогда их не рассказывали. Поэтому мне интересно слушать его неторопливую речь.
- Я старшим у матери был. Десять лет мне было. Два брата еще, Йозеф и Якоб, и сестра совсем маленькая. Амалия. Красивая была, только упала, видно, и горб рос у нее на спине. Поселили нас там под Искитимом в одной деревеньке. «Ровное» называлась. Избу дали. Недалеко – лес, бор. Болота. Осенью было, в сентябре, а там уже и зима. Лютая она там. В тот год даже из местных, кто родился там, не выживали. А мы выжили. В снегу замерзал. От волков отбивался. Чего только не было. Вытянул братьев. Маленькие еще были. Мать поначалу каждый день в трудармию забирали. Ну, всех-то так. Приходит она как-то вечером, а она, Амалечка, сестренка, лежит, молчит. Не двигается. Тронули ее, а она не дышит совсем. Холодная уже. С голоду умерла. А я в тринадцать лет работать пошел. Это потом меня на курсы послали. Соображал-то хорошо. А из Сибири мы в Ростовскую область вернулись. В совхоз. Сын Витя, папка Оксанин, в школу уже ходил. Это ведь я ей имя придумал, - говорит мне внезапно дедушка Альберт, улыбаясь, - сказал им, чтоб Оксаной назвали.
Киваю ему с улыбкой. Мне нравится ее имя. Всегда нравилось. Не знаю, просто так или потому что оно – ее.
- Люди там, в Сибири, хорошие. Спокойные. И не предадут никогда. После мы в Ростов перебрались, и до чего мне там, на юге люди злыми, склочными показались. Чуть что – сразу ругаться. Там уже я на завод поступил механиком. К ним техника новая поступила, французская, так я ее самостоятельно изучил. Никто кроме меня в ней не разбирался, поэтому за мной даже главный инженер вечно бегал, чтобы я только, не дай бог, никуда от них не ушел. По такому разряду получал... человеком был… - произносит он задумчиво. – А теперь… Но слава богу, хоть дают здесь пенсионерам пожить, не то, что там. Мне стаж-то мой весь засчитали, даже советский. А там бы голодные были. А твои откуда? – спрашивает он меня.
- Не знаю точно, - говорю ему я. – По-моему, с Поволжья. Наших в сорок-первом в Казахстан сослали. Я там родился, под Кустанаем.
- Дед, бабка живы-здоровы?
- Да, мотя и фадер живут в Бад Карлсхайме, где и мои родители.
«Мόтя» и «фадер» - это искаженное от «
мутти
» и «
фатер
», мамочка и отец, то есть. Конечно, никакие они нам с Тохой не мать и не отец, а бабушка с дедушкой, но так зовет их отец и так звал их дядя Ваня, отцовский брат и у нас в семье для всех принято их так называть.
- А, так мы там тоже раньше жили, - оживляется дедушка Альберт. - Как переехали сюда. Моя Тося еще живая была. Это хорошо, что они у тебя вдвоем. А я один уже много лет.
Его Тося – это Оксанкина бабушка Антонина, отца ее, дяди Вити мать. Она лежит теперь где-то в Цинзенбахе, в тех красных огоньках, которые вспоминаю сейчас. Туда, к этим красным огонькам они ездят пару раз в году. В этих красных огоньках он забронировал себе почетное место рядом с ней.