Страница 23 из 96
- Да, правильно, есть такие цветы, - подтверждает ее отец со смехом. - Но наша Лютя не от них произошла. У нее имя полное есть. Как там, доча? – кричит он ей через газон.
Как и в прошлый мой раз здесь, Оксанка со мной не тусуется. Я взялся было помогать ей обдирать сморожовник - так эти ягоды называются, умиляясь над ее цензированными ругательствами, которыми она сопровождает свой сбор урожая (матом тут, понятно, никто не ругается, она с этим вроде тоже завязала, но сейчас ей дико хочется, по-моему). Но она до того робела от моего такого близкого присутствия, что за минуту загнала себе в дрожащие, и без того исколотые пальцы тонну колючек, так что я сказал, что тут вдвоем тесновато и свалил искать себе какое-нибудь другое занятие. Ну надо же, какая… Слов не могу найти для нее… Какая чувствительная, легко возбудимая… Возбуждающая… Ладно, пусть остынет немного, хватит с нее ноги.
- Лютя? Лютьен Тинувьель, - трубит она из дебрей своей сморожовниковой Голгофы. - Принцесса эльфов, которая предпочла бессмертию смертную жизнь с любимым человеком, которого, кстати, Берен звали, отсюда - Берька, хомячок наш. Описывалось в Силмариллионе или немного - во Властелине Колец.
Дядя Витя продолжает смеяться, говоря что-то вроде: «Надо как-нибудь хоть фильм посмотреть». Мне тоже смешно.
Интересно, что я в прошлый раз не обратил внимания на то, что говорят они тут на своем говоре, как я понимаю, южном, ростовском, проглатывая слова и смешно коверкая букву «г», «гэкая». Или могут сказать «Та
шо
ты
г
оворишь»… У Оксанки тоже иногда проскальзывает, только я раньше значения не придавал. У нас так не говорят. Не говорили, вернее. На русском теперь у нас вообще мало кто говорит.
А псина у них забавная, смесь шибы с чау-чау. Чау-чау была у одних, у которых я еще тогда, сто лет назад, ездил газоны стричь, и, доложу я вам, это черти какие-то, даром что видуха, как у огромного, мягкого плюшевого мишки. К счастью, зловредный, агрессивный характер чау-чау к Фродо не перешел, зато перешло сходство с огромным, рыжим, пушистым шариком, свойственное и шибе. Тетя Аля от его пушнины в умеренном восторге – пылесосить весь дом приходится каждый день, потому что добряк Фродо линяет по-страшному.
Я пробыл у них несколько часов, а ко мне уже относятся, как к своему, хоть я и свалился им, как снег на голову. И вряд ли дело в моем сногсшибательном обаянии, коим я до недавних пор вообще не был обременен. Просто люди они такие. И шашлык, что в прошлый раз мне не достался, дядя Витя в этот раз устроил спонтанно, а я и в этот раз ему помогал, потягивая с ним пивко из бутылки.
Денек-то сегодня какой, вот повезло с погодой, рассуждает он. А то тут и летом всякое бывает. (Они живут здесь уже более пятнадцати лет, а говорят так, будто приехали недавно и не успели еще привыкнуть). Хотя после ростовских пятидесяти градусов они с тетей Алей прямо отдыхают. Да, собирались делать дела, но все получилось быстрее, да еще тут такое дело с Оксаночкиной ножкой. Сюда приехали – а тут тоже жара. На речку вот ходили. Жаль, что я так поздно. А, мне работать надо было? Ну надо же, на выходных. А давно я там работаю? Полтора года уже? Молодец. Вот Димка тоже учится. Сейчас вообще уехал в Глазго, к одному профессору на кафедру – бакалавра писать. На каникулы вот приехал. Вся семья в сборе. А то так редко они их видят. Особенно дедушка Альберт, дяди Витин отец, что живет тоже с ними, в своей «половине». Скоро Димка сдает свою работу и вернется сюда насовсем, на магистратуру.
Где-то, когда-то все это уже было, только по-другому было совсем. Теперь нет того тоскливого чувства, в котором я плавал в прошлый раз, когда она на соседнем пустыре играла со своим отцом в бадминтон, а я с безнадегой думал о том, что она – не моя и мне не светит. Не-е-ет, теперь все совсем иначе, хоть и не доведено еще до счастливого завершения. Я словно пишу пьесу и сам пока не знаю следующего действия своего сценария. Пишу и по дороге наслаждаюсь творческим процессом.
А еще… Еще по пути к ним, к
ней
я включил этакую самоуверенность, новую для меня. Держусь абсолютно непринужденно, спокойно и… радостно. Наверное, так бывает, когда обдолбишься или по башке чем-нибудь дадут. Только мне хорошо-о-о - и никаких побочных последствий.
Когда втроем идем с Фродо в поля, до которых нужно долго и нудно идти по пригорку, мы с ней почти не разговариваем. Вместо этого я расспрашиваю Димку о Глазго, в котором мне не удалось побывать во время вальштацион.
- Холодно там все-таки зимой, - лаконично говорит он.
- Да, особенно если экономить и отопление не врубать, - встревает Оксанка, а я смеюсь недоуменно. – Это он так у себя на своей съемной хате экспериментировал. Доэкспериментировался до простуды. Таким шотландцем заделался, скупердяем – говорят же про них.
- Что-то не замечал, - смеюсь я. – Экономные, практичные просто.
- Да нет, Грэм, мой квартирный хозяин – нормальный мужик. Я хорошо с ним общаюсь, - возражает Димка. – Бухать даже ко мне приходил. Со
своим
карамельным ликером, - добавляет, когда мы с Оксанкой начинаем ржать.
- Они, по-моему, люди вообще очень приветливые. Простые, - соглашаюсь.
-
Генуин
– они про себя так говорят.
-
Джинуайн
? – догадывается Оксанка.
- Да, настоящие. Естественные.
Восхищение Шотландией в крови, что ли, у этой семейки, по крайней мере у нее с братом.
- Андрей, а ты же ведь когда-то тоже в
хайме
с нами жил, - спрашивает вдруг Димка. – Я тебя еще с тех времен помню. У тебя еще велосипед такой крутой был, всегда тебе завидовал. Марки Йети? Ни у кого больше не видел такого.
- Нет, - смеюсь я. – Не жил – приезжал просто.
Что, сказать, не сказать? А почему бы нет… сколько ж можно.
- За Оксанкой ухлестывал, - добавляю со смехом. - Но она не поддалась тогда.
На ее лице появляется смущенная, недоверчивая улыбка. Черт, не надо было смеяться. Теперь она подумала, что это приколы все.
- А-а-а, понятно, - задумчиво тянет Димка, будто и не услышав последней фразы. – А я вот пацанов тех, с которыми мы тогда в хайме лазили, плохо помню. Интересно, где они сейчас? А девчонок вообще не помню. Хотя, была там одна такая… Симпатичная, черненькая. Наташа.
Die fand ich ma‘ gut
, она мне когда-то нравилась, - помнишь, Аксан?
Die mit dem mächtigen Organ
. У которой голосище такой мощный был.
Оксанка при упоминании Наташки вздрагивает, затем накидывается на него со смехом:
- Тебе ж восемь лет было!