Страница 25 из 73
Глава 7. Ночной разговор в библиотеке
Ночь опустилась на поместье Варг, как старое ватное одеяло — тяжелая, глухая, беззвездная. Осенний ветер, весь день терзавший голые ветви яблонь, наконец утих, и теперь тишина стояла такая, что я слышала, как потрескивают балки под крышей, остывая после дневного тепла, как шуршат мыши за обшивкой стен, как мерно капает вода из прохудившегося желоба где-то снаружи.
Спать не хотелось.
Я лежала в постели уже третий час, считала овец, считала долги, считала дни до конца фиктивной помолвки — ничего не помогало. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, и все они были об одном. О ком? О Грраше.
После ярмарочного скандала прошло три дня. Кузнец Борг, к счастью, отделался легким сотрясением и жесточайшим похмельем, а когда протрезвел, был так пристыжен, что лично пришел в поместье извиняться. Я приняла извинения, но сковороду на видное место повесила — для напоминания. Грраш, разумеется, заметил и одобрил.
— Психологическое давление, — сказал он. — Эффективный инструмент. Согласно параграфу…
— Идите к демонам со своими параграфами, — ласково ответила я.
Он улыбнулся. Я уже почти привыкла к этой улыбке. Почти.
Но сейчас, в три часа ночи, лежа в темноте с открытыми глазами, я прокручивала в голове не улыбку. Я прокручивала его взгляд — тот самый, в проулке, когда он сказал: «Вы перевернули все мои расчеты». И его голос — низкий, спокойный, но с какой-то новой ноткой, которой я раньше не слышала. И то, как он стоял рядом, и запах сандала, и тепло…
Я села на кровати и сбросила одеяло. Хватит. Если я не могу уснуть, нет смысла валяться в постели и мучить себя бессмысленными мыслями. Спущусь в библиотеку, возьму какую-нибудь скучную книгу — по фитосанитарным нормам или по истории землепользования в приграничье — и через полчаса буду спать как младенец.
Библиотека поместья Варг была моей гордостью и моим проклятием. Гордостью, потому что собрание книг, начатое еще моим прадедом, насчитывало почти три сотни томов. Проклятием, потому что книги требовали ухода: их нужно было перекладывать от сырости, протирать от пыли, проверять на жучков. А еще, потому что я никак не могла заставить себя их продать, даже когда нечего было есть. Книги для Варгов всегда были чем-то большим, чем просто имущество. Они были памятью. Душой рода.
Я накинула старый шерстяной халат, нащупала ногами стоптанные тапки и выскользнула в коридор. Половицы скрипнули под ногами, но я знала, куда наступать, чтобы не шуметь — этот навык я отточила еще в детстве, когда тайком бегала на кухню за сладким.
В коридоре было темно и только тусклый лунный свет сочился сквозь пыльное окно в торце. Я шла босиком, держа тапки в руке, и чувствовала босыми ступнями холод старого дерева. Запах сырости здесь был сильнее — штукатурка на стенах пошла трещинами, и в них скапливалась влага. Надо бы заделать до зимы. Надо бы много чего сделать до зимы, но денег на это нет и, скорее всего, не будет. Если только…
Я отогнала мысли о деньгах. Не сейчас. Сейчас главное книга.
Дверь в библиотеку была приоткрыта.
Я остановилась. В щели между косяком и дверным полотном пробивался свет — теплый, дрожащий, явно свечной. Уна никогда не заходила в библиотеку по ночам. Да и вообще редко туда заходила — говорила, что от книжной пыли у нее закладывает нос.
Значит, там был он.
Я осторожно, на цыпочках, приблизилась к двери и заглянула в щель.
Библиотека поместья Варг была небольшой, но уютной — низкий потолок с деревянными балками, стеллажи до самого верха, заставленные книгами в кожаных переплетах, старое кресло с протертой обивкой, маленький столик у окна. Сейчас комната была освещена тремя свечами, расставленными по углам, и от этого казалась теплой и какой-то… интимной.
Грраш сидел в кресле у окна. Он был без сюртука — в одной рубашке, белой, с расстегнутым воротом. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья — мускулистые, покрытые тонкой сеткой шрамов. Очки лежали на столике рядом с подсвечником. В руках он держал книгу — большую, старую, в темно-коричневом переплете с выцветшим тиснением.
И он читал. Вслух.
Я замерла. Его голос — тот самый, который я привыкла слышать сухим и официальным, — звучал совершенно иначе. Он был низким, глубоким, вибрирующим где-то на грани слышимости. Он произносил слова на незнакомом языке — гортанном, резком, но в то же время певучем, похожем на степной ветер, гуляющий в ковыле. Я не понимала ни слова, но звук этого голоса проникал прямо в грудь, отдавался где-то в солнечном сплетении, заставлял сердце биться чаще.
«Да что со мной такое?» — пронеслось в голове, но я не могла оторваться. Стояла как зачарованная, вцепившись пальцами в дверной косяк, и слушала.
Он читал долго. Несколько минут — а может, и больше, я потеряла счет времени. Его голос то взлетал, то опускался почти до шепота, и в нем слышались интонации, которых я никогда не ожидала от сухого канцелярского работника. Страсть. Печаль. Нежность. Словно он сам был не следователем, а кем-то другим — воином, поэтом, любовником, — тем, кто жил до того, как очки и сюртук заменили ему доспехи.
Наконец он замолчал. Я услышала, как закрылась книга, как скрипнуло кресло, как он встал. Я отпрянула от двери, надеясь скрыться в темноте коридора, но было поздно.
— Госпожа Варг, — произнес он, и его голос снова стал обычным, ровным, спокойным. — Входите. Я знаю, что вы здесь.
Я замерла на полушаге. Попалась. Как девчонка, подслушивающая под дверью. Вот позор-то.
Я толкнула дверь и вошла, стараясь сохранить остатки достоинства.
— Я не подслушивала, — сказала я с порога. — Просто шла мимо. Случайно.
— Конечно. — Он стоял у стеллажа, ставя книгу на место. — И случайно простояли под дверью последние десять минут. Я слышал ваше дыхание.
— У меня был насморк.
— Насморк не вызывает учащенного сердцебиения. А я слышал и его.
Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Стыдно-то как. Я чувствовала, как заливаюсь краской от корней волос до кончиков пальцев, и радовалась, что в библиотеке полутьма и он вряд ли это заметит.
— Что вы читали? — спросила я, меняя тему. — Я не поняла ни слова. Это оркский?
— Старостепной. Диалект моего клана. — Он провел пальцами по корешку книги. — Это эпическая поэма. «Сказание о Цветке и Ветре». Ей больше трехсот лет.
— О чем она?
Он помолчал, и на мгновение мне показалось, что он не ответит. Что это слишком личное. Но он ответил.