Страница 23 из 73
Звали его Борг. Здоровенный мужик с бычьей шеей, красным лицом и кулаками размером с пивные кружки. В деревне его знали как отличного мастера, но скверного пьяницу. Сейчас он был пьян — я поняла это по нетвердой походке, по мутным глазам и по запаху перегара, который достиг меня раньше, чем он сам.
— Эй! — гаркнул он, останавливаясь в трех шагах от нас. — Это что тут такое? Это что за чудище по нашей ярмарке разгуливает?
Толпа притихла. Я почувствовала, как напрягся Грраш — почти незаметно, но я уже научилась улавливать эти микроскопические изменения в его позе. Легкий разворот плеч. Чуть сдвинутая назад нога. Рука, невольно сжавшаяся в кулак.
— Борг, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие. — Иди проспись. Ты пьян.
— Я пьян?! — Он захохотал, и смех его был неприятным, лающим. — Может, и пьян! А ты продажная девка! Орка в дом привела! Род свой опозорила!
Я стиснула зубы. Слова ударили хлестко, как пощечина. Краем глаза я видела, как переглядываются зеваки. Кто-то ухмылялся. Кто-то прятал глаза. Кто-то качал головой.
— Борг, — сказала я тихо, — уйди. По-хорошему.
— По-хорошему? — Он пьяно ухмыльнулся и шагнул ближе. — А если не уйду — что? Твой клыкастый защитит? Пусть попробует! Я таких в Пограничную войну знаешь сколько перебил? Да я…
Он не договорил. Наклонился, зачерпнул ладонью ком грязи с дороги и швырнул в Грраша. Ком ударился о его сюртук, оставив на безупречной серой ткани мерзкое бурое пятно.
Мир замер.
Я смотрела на это пятно — на грязь, стекающую по рукаву, на капли, упавшие на начищенные сапоги. На лицо Грраша — спокойное, бесстрастное, только желваки заходили под скулами. Он не двигался. Он смотрел на кузнеца сверху вниз, и в этом взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только холодная, спокойная констатация факта. Так смотрят на препятствие, которое нужно обойти.
— Вы закончили? — спросил он ровным голосом.
— Что? — Кузнец замер с поднятой для нового броска рукой.
— Я спросил, закончили ли вы. Если да, то мы продолжим покупки. Если нет — я подожду.
— Ах ты… — Кузнец побагровел еще сильнее, на шее вздулись вены. — Ты издеваешься? Ты, оркская морда, думаешь, что ты здесь главный? Что ты можешь ходить по нашей деревне, ухмыляться и…
Он снова швырнул грязь. На этот раз ком попал в лицо — прямо по очкам, по переносице, по щеке. Грраш даже не моргнул. Он стоял, как скала, только грязь медленно сползала по его лицу, оставляя грязные дорожки на коже.
И что-то во мне щелкнуло.
Не знаю, что именно. Может быть, этот его взгляд — спокойный, принимающий. Может быть, то, как он не ответил на оскорбления. Может быть, воспоминание о том, как он учился улыбаться перед зеркалом, чтобы не пугать людей. Или о том, как он съел мою тарелку, и мы смеялись. Или о том, как он сказал: «Вы — единственный человек, который не пытается убежать».
Не знаю.
Но моя рука сама потянулась к лотку. Лоток был заставлен кухонной утварью — кастрюли, горшки, сковороды. Я выбрала самую тяжелую — чугунную, с деревянной ручкой, — и взвесила в ладони.
— Арьяна? — начал Грраш, заметив мое движение.
Но я уже не слушала.
Я шагнула вперед, размахнулась и со всей дури врезала кузнецу по голове.
Звук получился отменный — глубокий, утробный, с металлическим отзвуком. Борг пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на землю, как подкошенный. Сковорода осталась у меня в руках — чуть погнутая, но всё еще пригодная для готовки.
Толпа ахнула.
Я стояла над поверженным кузнецом, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сковорода в моей руке подрагивала. Капюшон слетел с головы, волосы растрепались. Я оглядела людей, окруживших нас, и увидела их лица — изумленные, испуганные, любопытные.
— Это мой жених! — выкрикнула я, и голос разнесся над площадью, перекрывая шум ярмарки. — Только я имею право доводить его до ручки! Понятно?!
Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит соломой на крышах. Потом откуда-то из задних рядов раздался смешок. За ним — еще один. И еще. Толпа ожила, зашумела, но теперь в этом шуме слышалось что-то другое — не враждебность, а скорее удивленное одобрение.
— Вот это баба! — выкрикнул кто-то.
— Ну, Варг! Ну дает!
— Кузнеца с одного удара! Сковородой!
Я медленно опустила сковороду. Руки всё еще дрожали. Я повернулась к Гррашу — и замерла.
Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то совершенно новое — выражение, которого я никогда раньше не видела. Не холодное любопытство, не вежливое равнодушие, не профессиональный интерес. Что-то другое, глубокое, почти обжигающее.
Он не улыбался. Но взгляд — серый, пристальный, с расширенными зрачками — говорил больше, чем тысяча улыбок.
— Госпожа Варг, — произнес он негромко, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая интонация. — Вы только что ударили человека сковородой. Ради меня.
— Я ударила его, потому что он был пьяным идиотом, — возразила я, чувствуя, как горят щеки. — При чем здесь вы?
— При том, что вы сказали. — Он снял очки и начал протирать их носовым платком, не сводя с меня глаз. — Вы сказали: «Это мой жених». Вы заступились за меня. Сковородой.
— Это просто подвернулась под руку! Я не планировала!
— Значит, это была импровизация. — Он водрузил очки обратно, и теперь его лицо было чистым, если не считать следа от грязи на щеке. — Тем более впечатляет.
Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела, как он подходит к лежащему кузнецу, наклоняется, проверяет пульс. Движения были быстрыми, профессиональными.
— Жив, — констатировал он. — Сотрясение, возможно, легкое. Но жить будет. У вас хороший удар.
— Спасибо. Я практиковалась.
— На ком?
— На дяде. Когда он не платил по счетам.
Он издал тот самый горловой звук, который означал смех. Потом выпрямился, повернулся к толпе и громко, отчетливо произнес:
— Уважаемые жители Сухих Камней! Прошу прощения за инцидент. Моя невеста немного вспыльчива. Но у нее доброе сердце и очень тяжелая сковорода. Прошу учесть это на будущее.
Толпа снова засмеялась. Кто-то захлопал. Я стояла, сжимая сковороду, и чувствовала, как закипает внутри истерический смех пополам с ужасом. Что я наделала? Я ударила кузнеца! На глазах у всей деревни! Сковородой!
— Пойдемте, — сказал Грраш, беря меня под руку. — Пока он не очнулся и не потребовал компенсации.
— Компенсации? — Я позволила увести себя с места происшествия. — Какой компенсации?