Страница 17 из 73
— Доброе, — сказал Грраш. — Прекрасная погода.
— Д-да, — пролепетал трактирщик. — Осень нынче теплая.
Мы двинулись дальше. Я не могла сдержать улыбку — на этот раз гордую.
— У вас получилось, — шепнула я, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Я же говорила! Практика и всё получится.
— Я думал о вас, — сказал он.
Я споткнулась на ровном месте.
— Что?!
— Это помогает, — пояснил он, даже не глядя в мою сторону. — Ваш вчерашний совет. Я думаю о вас, и улыбка получается естественной. Это логично: вы единственный человек в моем нынешнем окружении, который не пытается убежать при виде меня. Вы вызываете… положительные ассоциации.
— Положительные ассоциации, — повторила я деревянным голосом.
— Да. И еще вы постоянно спорите со мной. Это забавно.
— Забавно?!
— Тише. На нас смотрят.
Я огляделась. Действительно, у лавки зеленщика стояла компания кумушек, которые с живым интересом наблюдали за нашим передвижением. Я взяла себя в руки, нацепила на лицо светскую улыбку и взяла Грраша под руку.
Он не отстранился. Его рука была теплой и твердой, и я почувствовала, как под тканью сюртука перекатываются мышцы. Воин, вспомнила я. Он был воином. Может быть, очень хорошим.
— Вы дрожите, — заметил он негромко.
— Холодно.
— Температура воздуха десять градусов выше нуля. Это не холодно для человека вашей комплекции.
— Я мерзлявая, — отрезала я. — И вообще, вы обещали улыбаться, а не анализировать мою комплекцию.
— Я могу делать и то, и другое. Я многозадачный.
Я фыркнула. Он улыбнулся, той самой, новой улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось. Кумушки у лавки зашептались громче.
— Кажется, они одобряют, — заметил Грраш.
— Кажется.
— Хотите, я им помашу?
— Не надо.
— Почему?
— Потому что, если вы им помашете, они могут решить, что это какой-то оркский боевой жест, и разбегутся.
— Логично.
Мы прошли через всю деревню от трактира до мельницы и обратно. По дороге Грраш улыбнулся еще несколько раз: мельнику, детям, игравшим у колодца, старой знахарке, которая вышла на крыльцо подышать воздухом. И каждый раз у него получалось. Не идеально — пару раз выходил всё тот же механический оскал, — но в целом прогресс был очевиден.
— Вы делаете успехи, — сказала я, когда мы вернулись к воротам поместья. — Еще неделя и станете самым обаятельным орком в уезде.
— Это входит в мои планы, — ответил он серьезно. — Обаяние — полезный инструмент. Согласно…
— Нет, — перебила я. — Только не параграф. Умоляю.
Он замолчал. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без «я думаю о вас». Просто улыбнулся — легко, почти незаметно, одними уголками губ.
И от этой улыбки у меня замерло сердце.
— Хорошо, — сказал он. — Без параграфов.
Вечером того же дня я спустилась в кухню и застала Уну, которая сидела за столом и смотрела в одну точку с таким выражением, словно увидела привидение.
— Что случилось? — спросила я, наливая себе чай.
— Ваш жених, — сказала Уна.
— Ну? Что он опять натворил?
— Ничего. — Она покачала головой. — В том-то и дело, что ничего. Я поднималась к нему в комнату, простыни поменять. А он стоял перед зеркалом. И улыбался. Сам себе.
Я поперхнулась чаем.
— И?
— И это было… — Уна замялась, подбирая слово. — Жутковато. Но в то же время… мило. Он так старался, госпожа! Стоял перед зеркалом и говорил: «Уголки губ вверх. Без напряжения. Думай о положительных ассоциациях». А потом улыбнулся и у него почти получилось. Почти как у человека.
Я молчала, пряча улыбку в кружке с чаем.
— А потом, — продолжала Уна, — он меня заметил. В зеркале. И спросил: «Как вам моя улыбка? Искренне ли она выглядит?». И я…
— Что ты?
— Я потеряла сознание, — призналась Уна с глубочайшим стыдом. — Прямо там. На пороге. Грохнулась в обморок.
Я представила эту картину: Уна, падающая на пол с кипой свежих простыней, и Грраш, стоящий над ней с выражением вежливого недоумения на лице. И не выдержала расхохоталась в голос, согнувшись пополам, уронив голову на сложенные руки.
— Ой, не могу, — простонала я сквозь смех. — Уна, прости… прости, я не должна смеяться… но это же… это просто…
— Смейтесь, госпожа, — мрачно сказала Уна. — Смейтесь. А я теперь до конца жизни буду помнить, как меня до обморока довел орк, который хотел выглядеть дружелюбным.
— А он? Что он сделал?
— Когда я очнулась, он сидел рядом и обмахивал меня полотенцем. И спрашивал, с тем же самым выражением, не нужна ли мне медицинская помощь. И знаете, что самое страшное?
— Что?
— Он был искренен. По-настоящему искренен. Ему действительно было не всё равно.
Я перестала смеяться. Подняла голову и посмотрела на Уну.
— Правда?
— Правда, госпожа. — Она вздохнула. — И это… это сбивает с толку. Я всю жизнь боялась орков. Мой отец воевал с ними. Мой брат погиб на границе. А этот стоит перед зеркалом и учится улыбаться, чтобы не пугать соседей. Разве так бывает?
Я не ответила. Потому что сама не знала ответа.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала в постели, смотрела в темный потолок и думала о том, как меняется мир. Мой прадед убивал орков. Мой дед их ненавидел. А мой отец их боялся. А я… я учу одного из них улыбаться. И у меня почему-то теплеет на сердце, когда у него получается.
Где-то наверху скрипнула половица. Грраш еще не спал, наверное, писал свои бесконечные отчеты. Или стоял перед зеркалом, тренируя улыбку. Или просто сидел у окна и смотрел на звезды так же, как я сейчас смотрела в потолок.
«Я думаю о вас и улыбка получается естественной».
Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые соседские визиты. Новые улыбки.
И, может быть, новые открытия — о нем, о себе, о странном и неожиданном мире, в котором орк может быть нежным, а ведьма — счастливой.