Страница 71 из 101
— Мам, я сейчас начну смеяться и уже не остановлюсь.
— Тогда пей чай.
— Чай не помогает от суда.
— Зато помогает от желания кого-нибудь ударить.
Я выпила чай.
Потом всё-таки легла.
И почти уснула.
Почти.
Потому что в полночь телефон снова завибрировал. Я вздрогнула, схватила его, уже готовая увидеть Максима, Кристину, Татьяну Борисовну или, не знаю, официальное письмо от зайца о моральном ущербе.
Но это был Даня.
Из соседней комнаты.
Со старого телефона, где вроде бы не было интернета, но был доступ к сообщениям по вайфаю, потому что мой сын, как выяснилось, был не только философом, но и техническим диверсантом.
«Мам, ты спишь?»
Я встала и пошла к нему.
Он лежал на кровати, телефон спрятал под одеяло, но свет экрана, конечно, выдавал его с головой. Дети вообще думают, что если накрыть гаджет одеялом, взрослые ничего не заметят. Это мило. Особенно когда одеяло светится как портал в другой мир.
— Не сплю, — сказала я. — А ты почему?
Он вздохнул.
— Думаю.
— О чем?
— Если суд спросит, я могу сказать, что хочу с тобой?
Я села рядом.
— Можешь.
— А если папе будет больно?
Вот оно.
Даже после всего Даня думал, больно ли будет папе. Дети удивительные. Их взрослые режут своими решениями, а они еще переживают, не поранятся ли взрослые о края.
— Папе может быть больно, — сказала я осторожно. — Но ты не обязан выбирать так, чтобы взрослым было удобно. Ты можешь говорить правду.
— А правда не обидит?
— Иногда обидит. Но ложь потом болит сильнее.
Он подумал.
— Ты из-за этого уходишь? Потому что папа врал?
Я погладила его по волосам.
— В том числе.
— А если он перестанет?
Я закрыла глаза.
Вот такие вопросы страшнее всех исков. Потому что ребенок всё еще ищет вариант, где семья снова собирается как конструктор. Даже если половина деталей сломана, а кто-то притащил в коробку детали от другого набора.
— Даня, иногда недостаточно перестать делать плохо. Нужно еще понять, что ты сделал, и хотеть исправить. Не словами. Поступками.
— Папа не понимает?
— Не знаю.
Это было честно.
И больно.
Он кивнул, потом тихо сказал:
— Я не хочу быть старым ребенком.
Я легла рядом с ним, прямо поверх одеяла, потому что сил держаться вертикально уже не было.
— Ты не старый ребенок. Ты мой первый ребенок.
Он повернул голову.
— Первый — это лучше?
— Первый — это тот, кто научил меня быть мамой. На тебе я тренировалась.
— Так себе звучит.
— Зато честно.
Он фыркнул.
Уже хорошо.
— Соня говорит, что она главная, потому что младшая.
— Соня много что говорит.
— А папин новый ребенок какой будет?
Я замерла.
— Не знаю.
— Он не виноват?
— Нет. Он точно не виноват.
Даня молчал.
Потом сказал:
— Тогда я не буду его ненавидеть. Но Кристину пока буду.
— Даня.
— Не сильно. Средне.
Я уткнулась лбом в его плечо и засмеялась тихо.
— Средне — уже лучше.
— А папу можно средне?
— Можно злиться. На всех можно злиться. Главное — не делать из злости плохие вещи.
Он вздохнул.
— Это сложно.
— Очень.
— Взрослым тоже?
— Особенно.
Он заснул не сразу. Я лежала рядом и слушала его дыхание. В какой-то момент глаза закрылись сами. Кажется, я так и уснула на детской кровати, скрюченная, с затекшей рукой и телефоном в кармане. Очень достойный отдых работающей женщины перед важным днем. Спина утром, конечно, подала заявление на развод отдельно от меня.
На работу я пришла ровно к девяти тридцати.
Нет, к девяти двадцати восьми. Потому что после вчерашнего сообщения Власова «зайдите с протоколом» я почему-то боялась опоздать даже на минуту. Протокол был доделан ночью? Нет. Утром в шесть. После детской кровати, кофе и маминых слов: «Ты похожа на человека, которого собрали из вчерашних деталей». Но доделан. Сроки жирным, решения отдельно, вода убрана, Лидия Павловна в протокол не попала.
Я постучала в кабинет.
— Войдите.
Кирилл Сергеевич поднял глаза от ноутбука.
— Доброе утро.
— Доброе. Протокол.
Я положила папку на стол.
Он открыл, начал просматривать. Молчал. Я стояла и пыталась не переминаться с ноги на ногу. После сна на детской кровати тело хотело то сесть, то лечь, то официально пожаловаться в профсоюз позвоночников.
— Садитесь, — сказал он, не поднимая взгляда.
Я села.
— Спасибо.
Он всё-таки посмотрел на меня.
— Сегодня лимит благодарностей обычный.
— Поняла.
Он вернулся к протоколу. Через минуту сказал:
— Хорошо.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Протокол. Хорошо.
Господи.
Я чуть не улыбнулась как ребенок, которому поставили пятерку после ночи с температурой.
— Правда?
— Не заставляйте меня повторять похвалу, Кравцова. Это вредно для дисциплины.
Вот тут я уже улыбнулась.
Не широко. Но сама.
Он заметил.
Конечно, заметил.
— Вы спали? — спросил он.
— Да.
— На детской кровати?
Я застыла.
— Что?
— У вас вид человека, который спал, но пожалел позвоночник только утром.
Я смотрела на него с подозрением.
— Вы точно не шпион?
— Нет. У меня просто есть глаза.
Очень опасное замечание. Особенно когда эти глаза смотрят прямо на тебя. Темные, внимательные, слишком спокойные. Я отвела взгляд первой.
— Даня не мог уснуть.
— Из-за суда?
— Из-за всего. Он спросил, может ли сказать суду, что хочет жить со мной. И не будет ли папе больно.
Власов молчал.
Я не знаю, зачем сказала. Может, устала держать это внутри. Может, после вчерашнего разговора о цене помощи мне стало чуть легче говорить честно. Может, потому что он спросил не из любопытства, а так, будто ответ действительно имел значение.
— Он хороший мальчик, — сказал Кирилл Сергеевич.
Просто.
Без «бедный», без «несчастный», без лишней жалости.
Я кивнула.
— Да.
— Поэтому вам нужно быть устойчивой.
Я хмыкнула.
— Звучит как требование к офисному стулу.
— Стул, который падает под человеком, бесполезен.
— Вы умеете вдохновлять.
— Я умею говорить правду.
— Иногда правда звучит как инструкция по эксплуатации.
Он почти улыбнулся.
— В вашем случае инструкция бы не помешала.