Страница 67 из 101
Водитель был тот же, что возил меня в школу. Или мне так показалось. Он не задавал вопросов, просто открыл дверь и поехал. В салоне было тихо, чисто, пахло кожей и деловой безопасностью, которая не имела никакого отношения к моей старой семейной войне. Я сидела с сумкой на коленях, перебирала в голове список: удостоверения, запись, не кричать, не пускать Максима, показать справку, показать детские вещи, не упасть, не дать Татьяне Борисовне войти, не дать детям испугаться еще сильнее.
Телефон завибрировал.
Максим.
«Не смей устраивать спектакль. Если тебе нечего скрывать, проверка пройдет спокойно».
Я сделала скриншот.
Не ответила.
Еще сообщение.
«Посмотрим, что они скажут про условия у твоей матери».
Скриншот.
Не ответила.
Третье.
«Ты сама довела до этого».
Скриншот.
Не ответила.
Я уже чувствовала себя не женой, а архивариусом чужой подлости. Сохраняю, сортирую, отправляю юристу. Может, когда-нибудь у меня будет отдельная папка с красивым названием «Максим Андреевич, вы великолепны в доказательствах».
У маминого дома стояли две машины.
Одна — служебная, с обычными номерами. Вторая — Максимова. У калитки действительно были все: женщина лет сорока пяти в темном пальто, участковый, Максим и Татьяна Борисовна. Свекровь стояла так, будто лично возглавляла комиссию по спасению внуков из лап старого дома. Прямая спина, дорогой шарф, лицо «я же говорила».
Когда я вышла из машины, Максим сразу повернулся.
Его взгляд скользнул по водителю, по машине, по мне. И я прямо увидела, как у него внутри щелкнуло: опять Власов. Опять помощь. Опять повод.
— На служебной машине? — спросил он вместо приветствия.
— На работающей, — ответила я. — В отличие от твоей логики.
Татьяна Борисовна вспыхнула.
— Алина, ты не в том положении, чтобы хамить.
— Зато я в том положении, чтобы не пускать вас в дом моей матери.
Женщина из опеки кашлянула. Не строго. Скорее, чтобы напомнить: мы тут вообще-то официально. Я повернулась к ней.
— Алина Викторовна Кравцова. Мать Даниила и Софьи. Простите. Можно ваши документы?
Она кивнула и спокойно предъявила удостоверение.
— Ирина Николаевна Орлова, специалист отдела опеки. Обращение поступило сегодня утром. Мы обязаны проверить условия проживания детей.
Участковый тоже показал удостоверение. Сергей Валерьевич. Лицо усталое, нормальное. Из тех мужчин, которые за день видят столько семейных разборок, что уже не удивляются ничему, кроме, может быть, тишины.
Я сфотографировала документы.
— Я не возражаю против проверки, — сказала я. — Но прошу зафиксировать, что отец детей и его мать присутствуют без моего согласия, и я против их входа в дом. Они не проживают здесь.
— Я отец, — тут же сказал Максим. — Я имею право присутствовать.
— При проверке условий проживания в доме моей матери? — уточнила я. — Нет.
— Ты боишься, что мы увидим правду? — вмешалась Татьяна Борисовна.
Мама открыла дверь дома и вышла на крыльцо.
— Правду вы сегодня уже видели утром в зеркале, Татьяна Борисовна. Этого достаточно.
Я чуть не поперхнулась воздухом.
Мама была прекрасна. Опасна, но прекрасна.
Ирина Николаевна перевела взгляд с мамы на Татьяну Борисовну.
— В дом пройдут только я и участковый. Мать детей и хозяйка дома присутствуют. Остальные ждут за калиткой.
— Это абсурд, — сказал Максим.
— Это порядок, — ответила Ирина Николаевна.
Порядок.
Какое приятное слово. Надо будет потом записать его в список моих новых любимых слов. Рядом с «нет», «границы» и «спите, Кравцова». Хотя последнее лучше не записывать. Вдруг кто найдет.
Татьяна Борисовна попыталась шагнуть ближе к калитке, но мама положила руку на щеколду и посмотрела на нее так, что даже я бы не рискнула.
— Лена, ты совершаешь ошибку, — сказала свекровь.
— Я их столько в жизни совершила, что еще одну как-нибудь переживу. Но в дом вы не войдете.
Мы впустили Ирину Николаевну и участкового.
Калитка закрылась.
Максим остался снаружи. И это было маленьким, но важным чудом. Не потому что он исчез. Нет, он стоял буквально в двух метрах и смотрел через забор. Но между нами снова была граница. Физическая. Железная. Облупленная. Зеленая. Моя любимая калитка, кажется, заслуживала отдельного места в завещании.
В доме пахло супом, котлетами и чем-то сладким. Соня сидела на кухне с зайцем на коленях. Даня — рядом, с учебником. Оба слишком тихие. Слишком прямые. Дети вообще становятся очень правильными, когда чувствуют, что взрослые оценивают их жизнь. Это страшно. Ребенок не должен сидеть у собственного стола так, будто проходит проверку на пригодность.
— Здравствуйте, — сказала Ирина Николаевна мягко.
— Здравствуйте, — ответил Даня.
Соня спрятала лицо в зайца.
— Можно посмотреть, где дети спят? — спросила специалист.
Мама сразу повела. Я шла рядом, показывала комнаты. Да, дом старый. Да, обои не новые. Да, пол скрипит. Да, у окна в маленькой комнате щель, которую мама залепила еще осенью. Но кровати были. Постель чистая. Вещи разложены. Уроки на столе. Игрушки. Книги. Сонин рисунок на стене: дом, дерево, мама с рыжими волосами, бабушка, Даня и огромный заяц размером с автомобиль. Папы на рисунке не было.
Я заметила это только сейчас.
И стало больно.
Ирина Николаевна тоже заметила. Ничего не сказала. Просто посмотрела чуть дольше и сделала пометку.
На кухне мама открыла холодильник. Там были суп, котлеты, каша, молоко, творог, овощи, компот. Ирина Николаевна кивнула. Участковый стоял у двери и выглядел так, будто ему ужасно хочется оказаться где угодно, только не в кухне, где чужая семейная жизнь разложена по полкам вместе с кастрюлей супа.
— Документы детей? — спросила Ирина Николаевна.
Я достала папку.
Спасибо маме. Спасибо Елене Павловне. Спасибо моей новой привычке жить как архив. Свидетельства о рождении, полисы, справки, заявление из школы, из сада, моя справка о работе. Ирина Николаевна просмотрела.
— Вы трудоустроены?
— Да. Испытательный срок. Официально. Вот справка, график и размер оклада.
Она взяла.
И в этот момент за окном раздался голос Татьяны Борисовны:
— Вы посмотрите, в каких условиях они живут! Дом старый! Сквозняки! У Алины работа два дня, какая стабильность?
Мама закрыла окно.
Молча.
Гениально.
Ирина Николаевна подняла глаза.