Страница 66 из 101
Глава 18. Проверка
Я стояла посреди коридора «Власов Групп» и держала телефон так, будто он сейчас мог взорваться.
Опека.
Участковый.
Татьяна Борисовна.
Максим.
У ворот маминого дома.
Всё. Отлично. Просто замечательно. Мужчина, с которым я прожила десять лет, решил не ждать суда и сразу устроить выездной спектакль «Посмотрите, какая мать плохая, даже дом старый». Причем привез с собой свою мать, потому что без Татьяны Борисовны любая проверка, видимо, считалась неполной. Как борщ без соли. Или развод без нервного срыва.
— Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос не развалился прямо в трубку. — Никого, кроме официальных лиц, не пускай. Поняла? Максима и Татьяну Борисовну — нет. Пусть стоят за калиткой и украшают улицу.
— Я поняла, — ответила мама. — Удостоверения попросила. Женщина из опеки показывает, участковый тоже. Максим возмущается.
— Пусть возмущается на свежем воздухе.
— Он говорит, что ты опять устраиваешь цирк.
— Передай, что билеты сегодня по записи.
Мама на секунду замолчала.
— Алина, ты сейчас едешь?
— Да.
— Не лети. Дети со мной. Соня в комнате, Даня рядом. Они не слышат подробностей.
Не слышат подробностей. Хорошо. Хотя в нашей жизни подробности уже сами бегали за детьми, хватали их за рукава и говорили: «Привет, мы взрослая грязь, познакомимся?»
Я сбросила звонок и почти врезалась в Светлану, которая вышла из-за перегородки с папкой.
— Что теперь?
— Опека у маминого дома.
Светлана даже не спросила «какая опека». Вот за это я ее уважала. Умная женщина быстро поняла, что у Кравцовой если что-то происходит, то сразу крупным шрифтом.
— Иди к Власову, — сказала она. — Сейчас.
— Он на встрече.
— Пусть встреча подождет. У тебя дети.
Я развернулась к кабинету Кирилла Сергеевича и внезапно почувствовала жуткую усталость. Не физическую. Хотя физической тоже хватало, можно было продавать в мешках. Но больше всего устала именно от того, что снова надо объяснять. Снова говорить: простите, у меня опять пожар. Простите, мой муж снова делает больно. Простите, я опять не просто сотрудник, а ходячий семейный кризис с временным пропуском.
Я постучала.
— Войдите.
Власов сидел за столом с двумя мужчинами в костюмах. На столе были документы, ноутбук, вода, какие-то схемы. Всё выглядело серьезно, дорого и совершенно не готово к фразе «у меня опека у калитки». Я замерла на пороге.
— Простите. Можно вас на минуту?
Он посмотрел на меня.
И сразу понял.
Не знаю как. Может, у меня лицо стало отдельным документом с пометкой «срочно». Может, за последние дни он уже выучил мой вид перед катастрофой. Власов закрыл папку.
— Коллеги, пять минут.
Мужчины переглянулись, но спорить не стали. Вышли. Я проводила их взглядом и почувствовала себя человеком, который ворвался в чужую нормальную работу с мешком личного ада.
— Что случилось? — спросил он.
— Опека приехала к маме. И участковый. По обращению Максима, видимо. Он там. С Татьяной Борисовной.
Я сказала это быстро, почти без пауз, потому что боялась: если остановлюсь, голос сорвется.
Власов поднялся.
— Документы у них проверили?
— Мама проверяет. Я сказала фотографировать.
— Юристу позвонили?
— Сейчас позвоню.
— Водитель ждет внизу. Я предупрежу.
— Кирилл Сергеевич…
— Без споров.
— Я не хочу, чтобы вы снова…
Он посмотрел на меня. Спокойно. Но так, что я замолчала на половине фразы.
— Это не помощь с условием, Кравцова. Это логистика. Езжайте.
Логистика.
Конечно.
Моя жизнь горит, дети могут испугаться, у ворот стоит опека, а у Власова это логистика. И, знаете, почему-то именно от этого стало легче. Если назвать пожар логистикой, его хотя бы можно организовать. Вызвать машину, проверить документы, позвонить юристу, доехать, не умереть. Очень рабочий подход к разрушению семьи.
— Я вернусь и доделаю протокол, — сказала я зачем-то.
— Не вернетесь.
— Но…
— Сегодня уже не вернетесь. Завтра утром принесете. Сейчас — дети.
Он говорил так, будто это очевидно. Как таблица. Как срок. Как пункт в календаре: дети важнее протокола. А я всё еще внутренне ждала, что кто-нибудь скажет: «Ты опять создаешь проблемы». Не сказал.
— Спасибо, — выдохнула я.
— Лимит благодарностей снова повышен. Идите.
Я пошла.
В лифте позвонила Елене Павловне. Руки тряслись, пальцы не сразу попали по нужному имени, и я случайно открыла чат с Кристиной. Быстро закрыла. Не хватало еще случайно отправить ей что-нибудь вроде «чтоб тебя». Хотя, если честно, пальцы могли бы и сами.
— Алина? — ответила юрист.
— Опека у маминого дома. Участковый. Максим и его мать там же.
— Официальные лица документы предъявили?
— Мама проверяет.
— Хорошо. Слушайте внимательно. Если документы в порядке, пускаете только представителей. Максима, его мать, любых сопровождающих — нет. Проверка условий не требует их присутствия. Запись ведете. Не кричите. Показываете справку о работе, документы детей, комнаты, еду, спальные места. Детей не заставляете говорить при отце. Если отец давит — просите участкового зафиксировать.
— Я поняла.
— И еще. Не бойтесь старого дома. Старый дом — не плохие условия. Плохие условия — это когда дети голодные, грязные, без места для сна и ухода. У вас не так.
Я закрыла глаза.
Спасибо.
Господи, как важно иногда услышать простые слова от человека, который знает, о чем говорит. Потому что в голове уже стоял голос Татьяны Борисовны: старый дом, тесно, сквозняки, куда ты привезла детей, у Максима квартира лучше. У Максима вообще всё лучше по документам: квартира, машина, доход, мать с идеальной укладкой, беременная Кристина, юрист. У меня — мама, старый дом, суп, работа на испытательном сроке, дети, которые прижимаются ко мне, и упрямство. Надеюсь, суды принимают упрямство как приложение.
— Елена Павловна, а если они спросят детей?
— Пусть спрашивают спокойно и без отца рядом. Вы можете попросить, чтобы разговор проходил с вами или педагогом/психологом, если позже. Но дома — без давления. Главное, не подсказывайте детям. Они сами скажут достаточно.
— Боюсь, что скажут слишком много.
— Иногда правда как раз и нужна.
Я сбросила вызов уже в машине.