Страница 11 из 101
— Понимаю. Я без работы, без своих денег, с двумя детьми, с вещами в сумке и бывшим мужем, который считает измену ошибкой, а меня — проблемой. Последствия я примерно представляю.
— Вот именно. Ты не справишься.
Он сказал это не грубо. Даже почти мягко. И от этого стало особенно мерзко. Потому что это была не вспышка злости. Это было его искреннее убеждение. Он действительно считал, что я не справлюсь. Что я слишком слабая, слишком зависимая, слишком домашняя, слишком привыкшая к его деньгам и его решениям.
И, что самое неприятное, какая-то часть меня тоже так считала.
Маленькая, трусливая часть, которая прямо сейчас сидела внутри, обняв колени, и шептала: «А вдруг правда? А вдруг не справишься? Работа? Какая работа? Ты десять лет дома. Кто тебя возьмет? У тебя двое детей, школа, сад, больничные. Куда ты? Куда?»
Я мысленно велела этой части заткнуться.
Не очень вежливо.
— Справлюсь, — сказала я.
Голос вышел тихий. Не героический. Не киношный. Но мой.
— На что ты будешь жить? — спросила свекровь. — На алименты? Ты думаешь, это много? Или пойдешь полы мыть? С твоим-то образованием. Позорище.
Я дернулась.
Максим бросил на мать короткий взгляд.
— Мам.
— Что мам? Она должна понимать. С двумя детьми кому она нужна? На работу возьмут разве что из жалости. Мужчина нормальный на нее не посмотрит. Да и зачем? Чужие дети, проблемы, характер испортился. Максим еще терпел, потому что семья. Другой терпеть не будет.
Я стояла и слушала.
И каждая фраза была как маленькая пощечина. Не потому что я ей верила полностью. Нет. Но потому что она говорила вслух мои страхи. Самые мерзкие, самые липкие. Те, которые я сама боялась трогать. Что я никому не нужна. Что с детьми никто не посмотрит. Что работа мне не светит. Что моя жизнь закончилась, просто я забыла лечь и накрыться простыней.
— Спасибо, — сказала я.
Татьяна Борисовна моргнула.
— За что?
— За мотивацию.
Она нахмурилась, не сразу поняв. А я вдруг поняла. Вот прямо в этот момент. Если я останусь, это будет моя жизнь. Не один плохой вечер. Не кризис. Не ошибка. Моя жизнь. С мужчиной, который может изменить, потом сказать «не имеет отношения к семье». Со свекровью, которая будет объяснять, что меня еще терпят. С детьми, которые вырастут и решат, что любовь выглядит вот так: женщина молчит, мужчина делает что хочет, бабушка говорит «не конец света».
Нет.
Лучше старый дом. Лучше сырость. Лучше полы мыть. Лучше макароны без соуса, чем это.
Я развернулась и пошла в детскую.
— Ты куда? — спросил Максим.
— Будить детей.
— Не смей.
Я остановилась.
Медленно повернулась.
— Максим, не надо мне больше говорить «не смей». Правда. Сегодня плохая ночь для этих слов.
Он замер.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я впервые заметила, что он не просто злится. Он нервничает. По-настоящему. Потому что я не плачу у него на груди. Не прошу объяснений. Не обещаю подумать. Я собираю вещи. Глупо, криво, с панамкой в марте, но собираю. И, кажется, именно это пугало его сильнее, чем мои слова.
Татьяна Борисовна подошла ближе.
— Алина, ты сейчас делаешь ошибку. Большую. Потом приползешь обратно, а будет поздно.
Приползешь.
Я улыбнулась.
Нет, наверное, улыбка вышла такая, что лучше бы я не улыбалась. Потому что свекровь чуть отступила.
— Вот и проверим, — сказала я.
В детской было темно. Соня спала, обняв зайца, лицо у нее было опухшее после слез, и у меня опять сжалось сердце. Даня не спал. Я поняла это сразу. Он лежал на боку, слишком ровно, слишком напряженно. Когда я тихо подошла, он открыл глаза.
— Мам? — прошептал он.
Я села на край его кровати.
— Мы поедем к бабушке Лене. Сейчас.
Он посмотрел на дверь.
— Папа не пустит?
Что-то внутри меня снова треснуло.
Восемь лет. Ему восемь. Он не спросил «зачем», не спросил «почему ночью», не спросил, можно ли взять планшет. Он спросил, пустит ли папа. Господи, что мы за семья такая, если ребенок уже знает, что папа должен пустить.
— Пустит, — сказала я.
— А если нет?
Я погладила его по волосам.
— Тогда я всё равно тебя заберу.
Он сел. Молча. Без капризов. Без вопросов. И от этой его взрослости хотелось выть. Я помогла ему надеть штаны поверх пижамы, нашла толстовку, сунула в рюкзак школьные тетради, потому что понедельник никто не отменял, даже если у мамы личная жизнь сгорела вместе с верой в семейные ценности.
Соня проснулась, когда я натягивала на нее колготки.
— Мам, мы куда?
— К бабушке.
— Сейчас ночь.
— У бабушки пирожки не смотрят на часы.
Ответ был дурацкий, но Соня сонно кивнула, будто это всё объясняло. Дети вообще иногда принимают абсурд лучше взрослых. Взрослым подавай причины, аргументы, юридические основания. Ребенку сказал про пирожки — и всё, логика железная.
Когда мы вышли в коридор, Максим стоял у входной двери.
Татьяна Борисовна рядом. Как два пограничника. Не хватало только будки и таблички «выезд из брака запрещен».
Даня взял меня за руку.
Соня прижалась ко мне с другой стороны.
— Отойди, — сказала я Максиму.
— Мы сейчас все успокоимся, — произнес он.
— Я спокойна.
— Нет. Ты используешь детей, чтобы наказать меня.
Я даже не сразу поняла, как у него язык повернулся.
— Я использую детей? Максим, они видели тебя с другой женщиной.
— Потому что ты не уследила, куда они смотрят, — резко сказала свекровь.
Вот тут я хотела ответить. Очень хотела. В голове даже выстроилась прекрасная фраза, неприличная, но зато точная. Но я почувствовала, как Соня сжала мою ладонь, и проглотила эту фразу. Не потому что Татьяна Борисовна не заслужила. Заслужила. Просто Соня заслужила маму, которая хотя бы иногда фильтрует базар. Ну вот, уже прогресс. Новая жизнь, новая я. Почти воспитанная.
— Отойди, — повторила я.
Максим наклонился ко мне ближе и сказал тише:
— Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет.
Я посмотрела ему в глаза.
Карие. Красивые. Когда-то я в них влюбилась. Когда-то думала, что за этим взглядом можно спрятаться от всего мира. А оказалось, там просто жила уверенность, что мир должен двигаться так, как удобно ему.
— Хорошо, — сказала я.
Он моргнул.
— Что?
— Хорошо. Значит, назад дороги не будет.
Несколько секунд он молчал. Потом отступил.