Читающая в душах

— Ялла, прости. Возможно, я тогда и правда повел себя излишне резко. Но я полагал, что ты разумная женщина и все поймешь, когда немного остынешь. Тогда ты действительно была нужна брату и Гессардии: вам следовало готовиться к войне. А у меня оставалось слишком мало времени, чтобы решить дела в Хасалоре и помешать Вагару окончательно перекинуться на сторону альянса.

О да. Ялла все это понимала. И давно простила его за это.

Но это было до того, как она застала его в обнимку с продажной женщиной в таверне.

Воспоминание о рыжих волосах с темными корнями слегка отрезвило ее и помогло придать голосу нужной степени холодности.

— Мы бесконечно ценим твою заботу о народе Даргедии, дейр Ильд.

Арен, кажется, все еще не готов был поверить, что и ему только что дали от ворот поворот. Он задумчиво потер пальцем переносицу и совершенно серьезно сказал:

— Я влез в окно твоей спальни не для того, чтобы обсуждать народ Даргедии, Ялла.

— А для чего тогда?

Он сделал шаг вперед и предпринял еще одну попытку ее обнять. Все его тело, все его существо излучало что-то такое, в чем хотелось раствориться без остатка, искупаться целиком, словно в теплом парном молоке. И повиснуть наконец на его гребаной мокрой шее!

А он еще и проворковал примирительно, касаясь лбом ее лба:

— Я смертельно соскучился.

Рыжие волосы. Рыжие, мать твою, волосы и белила, Арен! И аппетитные сиськи, что буквально вываливались из платья.

Как. Ты. Мог?

Она мужественно отстранилась, глубоко и тяжело переживая свою обиду.

— О, правда? Выходит, та девица в гостинице храбро спасала тебя от смертной скуки?

Арен замер — все в той же позе, с поднятой рукой и наклоненной в ожидании поцелуя головой. В его чувствах снова взметнулась буря. Желание не угасло ни на миг, но к нему примешалось смятение, изумление, а еще нотка какого-то дурацкого и совершенно неуместного торжества.

— Ялла… Ты что, ревнуешь?

Она отступила еще, наткнулась бедрами на стоявшее у камина кресло. Оглянулась, подцепила брошенный поверх него легкий плед, накинула на плечи и прикрыла наконец грудь.

И все это время лихорадочно пыталась подобрать в голове подходящие для ответа слова.

А они все не приходили. Любой возможный ответ казался глупым, неправильным. Истеричным.

В конце концов она вздохнула, нехотя признавая за собой поражение.

— Я… понимаю, Арен, что не имею права тебя ревновать. Мы друг другу никто, ты свободный мужчина и никогда ни в чем мне не клялся. Но… боюсь, я не настолько вольна от предрассудков, чтобы развлекать в своей спальне скучающего любовника, который только что выбрался из постели другой женщины.

А вот теперь ему стало больно. Настолько, что даже схлынула прежняя острота животного вожделения. Между резными бровями Арена залегла глубокая складка.

— Ялла. Не смей говорить, что ты для меня никто. Ты понятия не имеешь, настолько глубоко влезла мне под кожу. Так глубоко, что выдрать тебя оттуда и не погибнуть самому — невозможно. Моя кровь безнадежно отравлена тобой, и здесь уже ни один лекарь помочь не в силах.

О да. Она верила. Потому что чувствовала, насколько сильно, до одури, он ее хочет.

А может, и любит. Ведь то светлое, искрящее, что неслось на нее прямо из сердцевины его души, то, что горело, пылало и сияло, окутывая ее невероятно нежным, трепетным теплом, могло быть только любовью.

Но, Арен! Та рыжуля в таверне точно не плод ревнивого воображения.

Она была вполне реальной.

Ялла обиженно сжала губы, плотнее кутаясь в спасительный плед.

Словно сумев прочитать ее мысли, Арен сам ответил на невысказанный вопрос.

— Та девица в таверне просто хотела заработать денег.

— Надеюсь, ты по достоинству оценил ее усилия.

— Ялла… Мне странно говорить об этом с тобой, но, видимо, пришло время внести ясность. Никаких других женщин после тебя у меня не было и не будет. С той девицей все ограничилось легким флиртом. Она просто пыталась заработать, а я просто не видел нужды ей грубить.

Но ты позволил ей сидеть у себя на коленях, Арен! Это, по-твоему, легкий флирт?

Ялла молчала, кусая губы, хмурясь и поглядывая на него исподлобья. А брови Арена сами собой поползли вверх.

— Не веришь? Да быть не может. Ты ведь читающая в душах, так что тебе стоит заглянуть в мою? Я сознательно пришел к тебе безо всякой защиты. Разве ты не способна легко распознать правду и обман?

О да. Она-то способна. И обмана действительно нет… Зато есть много другого. Любовь и тоска, тягучее, мучительное влечение, а еще — огорчение от того, что все пошло не так, как ему хотелось.

— Что ж. Ладно, тогда…

И он оглянулся, выискивая что-то взглядом. А Яллу внезапно охватило испугом: а вдруг и в самом деле сейчас возьмет и уйдет? И сразу тревожно заныл низ живота. И сердце забилось лихорадочно часто, и губы раскрылись сами собой, чтобы глотнуть свежего воздуха.

А если и впрямь уйдет? Что тогда? Униженно бежать за ним?

Да она лучше сквозь землю провалится.

Но Арен, зачем-то оставив трость прислоненной к спинке кресла, дохромал до ширмы, через которую было перекинуто то самое светло-оливковое платье, выбранное Яллой для дневной встречи с ним. Рядом с ширмой на высокой подставке для украшений болтался незатейливый поясок, составленный из цепочки продетых одно в другое золотых колечек. Арен без труда разжал одно из них, отцепил от пояска, повернулся к Ялле и демонстративно надел его себе на безымянный палец.

— Вот, смотри. Девицы во всех тавернах Даргедии чтут негласное правило: если мужчина оставляет на пальце кольцо, значит, он женат и не хочет флирта. Отныне я буду показывать это колечко каждой женщине, которая улыбнется мне, и никто не станет предпринимать попыток меня соблазнить. Ну как, теперь ты довольна?

Ялла хмыкнула, укоризненно качая головой. О, мужчины! Почему для вас всегда все так просто?

Она-то, может, и была бы довольна, будь это колечко настоящим.

Вот только Арен по-прежнему не воспринимает ее всерьез. Всё бы ему отшучиваться. А сам, похоже, намерен продолжать таскаться по тавернам, отпугивая продажных девиц фальшивым обручальным колечком, а к ней — время от времени проникать под покровом ночи, тайно, словно вор.

Или как любовник, опасающийся быть застигнутым в спальне жены ревнивым мужем.

Она вновь отступила, огорченная еще больше ходом своих мыслей. Арен долго смотрел на нее, вероятно, пытаясь угадать, что творится у нее на душе, и в конце концов огорченно вздохнул.