Читающая в душах

Глава 14

Этот безумно долгий день под конец все-таки вымотал ее. Ноги гудели от постоянного хождения по коридорам и залам, голова раскалывалась от нескончаемых разговоров, а чутье притупилось, словно тоже устало от бесконечного вихря множества эмоций, вызванных суетой при подготовке к торжествам.

С завтрашнего вечера в Блиер начнут потихоньку прибывать приглашенные гости, и потому весь дворец сегодня бурлил и кипел: служанки натирали до блеска мраморные полы, канделябры и лестничные перила, перетряхивали ковры, гобелены и одеяла, прибирались в гостевых покоях; носильщики перетаскивали мебель и корзины с постельным бельем, садовники безжалостно вырезали все цветы в оранжереях, а флористки весь день украшали ими дворцовые комнаты.

Скоро ее любимый внутренний дворик перестанет быть уютным и тихим: в обычно безлюдных гостевых уже завтра станут без конца хлопать двери и туда-сюда носиться слуги, а гости — шуметь и сплетничать на открытых балконах по вечерам, раздражая чутье Яллы своими эмоциями. Придется тратить силы на то, чтобы отгораживаться от них, иначе она просто сойдет с ума.

Хоть бы дождь не заканчивался, а то, чего доброго, по тихому внутреннему садику примутся бродить чужие люди и громко восхищаться зеленью, статуями, фонтанчиками и прудиками, уже порядочно наполнившимися дождевой водой.

Ялла нехотя выбралась из еще теплой ванны и позволила обтереть себя полотенцами и облачить в ночную рубашку. Затем устроилась в низком кресле у камина, вытянула босые ноги на мягком ковре и отдалась заботливым рукам горничной, которая просушивала ей волосы и между делом умело массировала кожу головы.

Боль в висках понемногу отступала.

— Закрыть ставни, госпожа? — спросила одна из молоденьких служанок. — Ночью может быть прохладно. Да и дождь…

— Не надо, — поспешила возразить Ялла. — Оставь открытыми. Не люблю духоту, особенно ночью.

А еще она хотела хоть напоследок насладиться в одиночестве тихим, спокойным вечером — последним перед грядущей шумной неделей, когда можно просто посидеть у распахнутого окна и послушать шуршание капель дождя в листьях хелиолы, да пение ночных птиц, облюбовавших головы статуй.

Она окончательно расслабилась, отпустила защиту — и вдруг уловила чутьем что-то такое, чего никак не могло быть там, за выходящим в сад окном.

Но оно там определенно было.

Ялла хлопнула в ладоши и сказала высоким от волнения голосом:

— Всё, ступайте все, оставьте меня одну. Дальше я сама.

Служанки, почтительно откланявшись, собрали корзинки с бельем и остатками ужина и покинули будуар. Ялла на всякий случай проводила их до двери приемного покоя и самолично задвинула изнутри все засовы.

Один сюрприз уже поджидал ее в садике, так что других ей сегодня точно не надо.

Кажется, закончила она как раз вовремя: со стороны окон раздался резкий звук чего-то упавшего.

С колотящимся сердцем она поспешила вернуться в будуар — и замерла на пороге, уставившись на верхнюю половину Арена, навалившегося локтями на подоконник.

Он вымок до нитки. Нос блестел, с черных волос капало, белая рубашка стала полупрозрачной и прилипла к телу, позволяя видеть каждую рельефную мышцу — словно в насмешку над выдержкой Яллы.

А еще он широко улыбался, ощупывая ее ответным хищным взглядом с головы до босых ног.

— Привет, принцесса. У тебя все двери заперты, так я через окно. У меня там трость упала, поднимешь? А то нагибаться неудобно.

Ялла выдохнула и подбежала ближе, подобрала откатившуюся под оттоманку трость. Арен меж тем перемахнул через подоконник, приземлился внутри комнаты и едва не поскользнулся, проехавшись мокрой подметкой по натертому воском мраморному полу. Ялла охнула, придержала его за локоть и тут же отдернула руку, словно тонкая ткань мокрой рубашки могла обжечь ей пальцы.

На нее полыхнуло тем, по чему она давно уже безумно соскучилась: вязким жаром неприкрытого мужского желания.

Лишь милосердный Судья, читающий в душах, знал, как нелегко ей было овладеть собой, отдать ему трость и отступить подальше, вглубь комнаты.

— Что ты здесь делаешь?

Его белозубая улыбка стала еще шире.

— Я тут подумал, что мы с тобой давненько не играли в стратегию.

Ялла вспыхнула и отступила еще на шаг. Запоздало пожалела, что не накинула халат поверх ночной рубашки: ее тело наверняка почти так же просвечивало сквозь шелковую ткань и выдавало все свои неконтролируемые реакции.

Но халат остался в купальне, а стыдливо прикрывать руками грудь было бы совсем глупо.

Взгляд Арена, конечно же, съехал именно туда, где был меньше всего уместен. А Яллу накрыло тягучей волной запредельного вожделения.

О, стихия! Дай ей сил устоять перед всеми искушениями.

Она постаралась придать лицу сердитое выражение и сдвинуть брови.

— Ты сумасшедший? Да как тебе вообще в голову взбрело явиться сюда на ночь глядя?

Но он не купился на все ее ужимки. Опробовал устойчивость скользкого пола мыском сапога и медленно, тяжело опираясь на трость, захромал прямо к Ялле. Мокрые сапоги нелепо чавкали при каждом шаге, оставляя на идеально чистом мраморе грязноватые следы.

— Что значит — как? Ты же сама пригласила меня.

Он был уже совсем рядом. А Ялла горела, плавилась и таяла одновременно. И изо всех сил вонзала ногти в ладони, чтобы окончательно не потерять достоинство и не кинуться этому изменнику на мокрую шею.

Арен потянулся к ней сам. Нежно коснулся волос, скользнул ладонью на затылок. Приблизил лицо к ее лицу — так, что их губы почти соприкоснулись.

Боги…

Она нашла в себе силы отпрянуть. И ответила строго:

— На бал, Арен! Не в свою спальню.

Он хмыкнул, недоверчиво и немного растерянно глядя на нее.

— А вот и нет. Ты сказала, что мне будут рады где-либо в этом дворце и в любое время.

Ой, мамочки. Она и правда так сказала.

— Неужели воспитанному дейру следовало отдельно пояснять, что визиты принято наносить в рамках приличий? Ты мог бы прийти в любое время, но днем и не через окно.

Арен, словно не веря ушам, удивленно изогнул брови.

— С каких пор ты стала такой недотрогой?

— С тех самых пор, как ты напомнил мне, что я — принцесса и должна вести себя соответственно.

Какое-то время он молча стоял, обдумывая ее слова. А самодовольное выражение его лица прямо на глазах становилось все более виноватым.