Страница 158 из 168
Глава 5
Несмотря на пророчество Пегги, что жизнь пролетит незаметно, время тянулось утомительно долго, пока годы медленно раскручивали свою монотонную спираль. Конечно, Сьюзен могла бы все изменить, но ей было все равно. И дело не только в безразличии, которое всего лишь подразумевает определенную степень инерции, которую нужно преодолеть, чтобы достигнуть какой-то цели, но и в том, что цель как таковая, по-видимому, была не столь значительна, чтобы пробудить нужную энергию. Напротив, Сьюзен старалась избегать любого разнообразия. Она испытывала болезненный страх перед новыми лицами, коренившийся в давнишнем желании сохранить в глубокой тайне состояние покойного бедняжки Уилли. Она презирала новые обычаи – и к тому же старые методы так хорошо работали под ее деятельным управлением и бдительным взором, что трудно было представить, какие улучшения можно ей предложить. Она регулярно появлялась на рынке в Конистоне с лучшим маслом и самыми ранними цыплятами – обычными товарами, которыми торговала каждая фермерская жена. Однако, покончив с женскими делами, Сьюзен обращалась к мужским. Во всей округе было не сыскать лучшего знатока лошадей и коров. Даже йоркширские породы вряд ли могли тягаться с ее скотом. Ее зерно было добротным и чистым, картофель – в доброй сохранности до самой весны. Начали поговаривать о сокровищах, якобы припрятанных у Сьюзен Диксон. И вот один молодой лоботряс, фермерский сынок, взялся ухаживать за сорокалетней женщиной, которая выглядела на все пятьдесят пять. Он попытался выслужиться и открыл перед ней калитку на подъездную дорожку, когда Сьюзен ехала верхом на неоседланной лошади, купленной всего с час назад. Она обогнала его, не приняв эту любезность, но вновь сесть на лошадь оказалось не так-то просто: она и пытаться не стала – просто пошла пешком, а молодой человек – рядом с ней, пользуясь случаем, который, как он напрасно полагал, был предоставлен ему сознательно. На подходе к «Тисовому уголку» он осмелился намекнуть – довольно туманно и неуклюже, – что хотел бы составить ей компанию. Сьюзен обернулась и холодно попросила его объясниться. Мысль о предполагаемом богатстве придала ему смелости, и он повторно высказал свое желание, на этот раз достаточно прямо. К его изумлению, ответом послужила серия энергичных охаживаний по спине гибким ореховым прутом.
– Вот тебе урок! – задыхаясь воскликнула Сьюзен. – Как смеешь ты насмехаться над честной женщиной, которая тебе в матери годится? Только сунься к дому – у нас есть отличный прудок для лошадей и два здоровяка, которые будут не прочь поразвлечься, макнув тебя туда головой. Пошел вон!
И она отправилась в свои владения, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, выполнил ли он ее команду.
Имя Майкла Херста она иной раз не слышала года по три-четыре. В такие времена Сьюзен гадала, жив ли он вообще. Зимними вечерами она подолгу сидела у догоравших углей камина, припоминая сцены из своей юности, пытаясь воскресить в памяти живые образы тех, кого она тогда знала, особенно Майкла. Так много лет уже утекло – ей казалось, что она могла бы сейчас пройти мимо него на улице, неузнанная и не узнав. Она могла бы не распознать его телесную оболочку, но непременно всем своим существом почувствовала бы его душу. Он бы не разминулся с ней незамеченным.
То немногое, что было известно о Майкле, говорило о его нравственном падении. Он пил – не в заведенное время, когда не было другого занятия, а постоянно, будь то сев или жатва. Все его дети заболели одновременно: один умер, остальные выздоровели, но остались слабыми и болезненными созданиями. Люди не осмеливались заговорить со Сьюзен о ее бывшем возлюбленном напрямую: многие вообще старались не упоминать при ней его имя, – но кое-кому было все равно, а иные попросту не догадывались об ушедших временах. Сьюзен слышала каждое слово, каждый связанный с ним шепот и звук, но ее взгляд не менялся и ни один мускул не вздрагивал на лице.
Поздним ноябрьским вечером она сидела у огня. Кроме нее, в доме не было ни души – с момента смерти Уилли некому было составить ей компанию. Работники заготовили корм для скота и давно разошлись по домам. Вокруг теплого очага стрекотали сверчки, часы тикали в том особом ритме, который Сьюзен помнила с детства: с тех пор и по сей день он почему-то странным образом ассоциировался у нее с диалогом матери и ребенка – сначала громкий «тик», а следом – слабый и резкий «так».