Страница 157 из 168
На рассвете Сьюзен вернулась и принялась за свои дневные труды в «Тисовом уголке», а ранней весной Майкл Херст женился на Элинор Хебтуэйт. Другие тоже гуляли свадьбы, и их дома наполнялись радостью и весельем во время крестин либо же отправлялись странствовать и возвращались через много лет с множеством чудесных историй. Чуть реже жители Долин переезжали куда-то насовсем. В общем, везде что-то менялось, но только не в «Тисовом уголке». Там времена года приходили и уходили с монотонным однообразием, а если и несли перемены, то замедленные, разрушительные и удручающие. Старая Пегги умерла. Лишившись ее молчаливого сочувствия, скрытого под маской грубости, Сьюзен Диксон почувствовала большую утрату. На тот момент ей не исполнилось еще и тридцати, но она выглядела уже немолодой, если не сказать – пожилой, женщиной. Говорили, что румянец так и не вернулся к ней после той лихорадки, что двенадцать лет назад убила ее отца и превратила Уилла Диксона в дурачка. Вдобавок к землисто-серой бледности ее лицо изрезали глубокие жесткие борозды. Ее глаза двигались медленно и тяжело, в уголках рта и возле глаз прочно застыли морщины. Ни унции лишней плоти на костях – каждый мускул был сильным и готовым к напряженной работе. Сила требовалась ей по той причине, о которой после смерти Пегги не знало ни одно человеческое существо. Ибо Уилли, который вырос большим, крепким и достаточно послушным, время от времени становился сперва угрюмым, а затем буйным. Эти приступы длились не дольше пары дней, и Сьюзен старалась скрыть сам их факт. Правда, случайные прохожие на пустынной дороге могли слышать по ночам стук опрокидываемой мебели, удары и крики, как будто внутри уединенного фермерского дома буйствовал демон, хотя припадки бешенства обычно случались по ночам. И что бы там ни происходило, к утру Сьюзен устраняла и вычищала все следы ненормального поведения. Ибо больше всего на свете она боялась, как бы кто не узнал, какая опасность ей порой грозит, и не возомнил себя вправе лишить брата ее заботы. Сама мысль, что она за него в ответе, с годами лишь окрепла, впечаталась в ее сознание как цель, ради которой она жила. Принесенная жертва делала эту цель еще драгоценнее. К тому же Сьюзен отделяла образ кроткого, ласкового, нескладного Уилла от ужаса, который внушал ей овладевавший им демон. Первый был ее плотью и кровью, сыном их покойной матери; второй – неким извергом, пришедшим мучить и терзать существо, которое она так любила. Она верила, что ведет борьбу за брата, удерживая его неистовые руки, связывая, когда могла, эти вздымавшиеся, буйные конечности, склонные крушить все вокруг. В то время, пока она смиряла брата хитростью или силой, Сьюзен говорила с ним жалостливым шепотом или тихонько кляла его захватчика и безжалостного врага. К утру припадок стихал, и брат погружался в сон (возможно лишь для того, чтобы пробудиться с новой злобой и свежими силами). Стоило ему угомониться, она выходила глотнуть свежего воздуха и выплеснуть свое нестерпимое горе, поплакать и что-то побормотать себе под нос. С утра пораньше работники издали видели эту скорбь и считали Сьюзен Диксон такой же помешанной, как и ее брат полудурок, из-за которого об этих краях ходила дурная слава. Однако стоило кому-то заглянуть в «Тисовый уголок» позже днем, он заставал Сьюзен Диксон холодной, спокойной и собранной; ее манера была отрывистой, а ум – острым.
Однажды приступ ярости продлился дольше обычного. Силы Сьюзен, как душевные, так и физические, были на пределе; она истово молилась, чтобы все это так или иначе закончилось, прежде чем она тоже сойдет с ума, или, что еще хуже, ей придется предать цель своей жизни и отправить Уилли в психиатрическую лечебницу. После той самой молитвы (как она суеверно полагала впоследствии) Уилли успокоился, затем сник и, наконец, умер – по сути, от физического истощения.
Но на смертном одре он стал так кроток и нежен, такие удивительно детские проблески былого разума мелькали на лице его уже после того, как он утратил способность издавать однообразные нечленораздельные звуки, что Сьюзен ощутила к нему более сильную нежность, чем когда-либо прежде. У нее был хотя бы этот дурачок, что любил ее немой, тоскливой, животной привязанностью, хотя бы одно существо, которое смотрело на нее с мольбой в глазах и просило защиты от коварного врага, стоявшего на пороге, но она знала, что смерть для него не противник, а верный друг, готовый возвратить свет и ясность его бедному затуманенному разуму. Это для Сьюзен смерть была врагом, ибо ей придется жить дальше, а после смерти Уилли ее некому любить, но что еще хуже, на земле не осталось никого, кого могла бы любить она сама.
Теперь вы знаете, почему ни один случайный приезжий не мог упросить ее принять его на постой, ни один усталый путник не мог разжалобить настолько, чтобы она позволила ему отдохнуть и подкрепиться; почему долгая привычка к уединению сделала ее угрюмой, а забота о чужих интересах превратила в скрягу.
Но в драме ее жизни был еще и третий акт.