Страница 129 из 168
Правила, установленные для мисс Корделии: она должна есть стоя – это во-первых, во-вторых, выпивать две чашки холодной воды перед пудингом, отчего девочка просто возненавидела холодную воду. Кроме того, было множество слов, которые ей нельзя употреблять, причем у каждой тети имелся свой набор того, что по той или иной причине считалось неизящным или неприличным. Мисс Дороти не позволяла ей говорить «красный» – только «розовый», «малиновый» или «алый». Одно время Мисс Корделия приходила к нам и так часто говорила, что у нее «болит в груди», что мы с Этелиндой начали беспокоиться и расспрашивать миссис Тернер, не от чахотки ли умерла ее мать, и я дала ей не одну банку смородинового желе, но боли в груди только усиливались. Ибо – вы не поверите – мисс Мортон не велела ей говорить, что у нее болит живот, потому что это неприлично. Я-то слышала, как об этом недомогании отзываются и похуже, еще в юности, да и Этелинда тоже. Мы сидели и рассуждали: как так выходит, что одни виды боли благопристойны, а другие – нет. Я сказала, мол, старинные семьи, такие как Мортоны, обычно считают признаком хорошей крови жалобы на как можно более высокую часть тела: «мигрень» и «воспаление мозга» звучат благороднее и, возможно, больше свойственны аристократии. Я думала, что права, но тут Этелинда ввернула, что часто слышала о лорде Тоффи, который был хромым и страдал подагрой, и это выбило меня из колеи. Уж чего я не люблю, так это когда мне начинают перечить, пока я пытаюсь прийти к определенному выводу. Как прикажете рассуждать, если меня отвлекают чужие доводы?
Но хоть я и упоминаю обо всех этих странностях хозяек Мортон-холла, в целом они были хорошими женщинами: даже мисс Дороти временами проявляла доброту и искренне любила маленькую племянницу, даром что вечно пыталась подловить ее на чем-то плохом. Мисс Мортон я уважала, но никогда не любила. Иногда они приглашали нас на чаепитие; мы надевали лучшие платья и с ключами от дома в кармане медленно шли по деревне, желая, чтобы те, кто знавал нас в былые годы, увидали бы, как мы отправляемся пить чай с семьей в поместье (заметьте: не у экономки, а именно с семьей). Однако с тех пор, как в Мортоне появились ткацкие фабрики, все стали слишком занятыми и не обращали на нас внимания, и мы были вынуждены довольствоваться напоминанием друг другу о том, как в молодости и поверить не могли, что сможем дожить до этого дня. После чая мисс Мортон просила нас рассказать о настоящей старой семье, с которой они не были знакомы. Не сомневайтесь: мы с Этелиндой говорили об их пышности, важности и величественных манерах, но всегда помалкивали о том, что для нас было подобно воспоминанию о печальном, ужасном сне, – поэтому они представляли себе сквайра в карете, запряженной четверкой, в должности шерифа графства, и мадам, возлежащую в утренней комнате в бархатном халате из генуэзской шерсти с рисунком «павлиний глаз» (сквайр привез этот бархат из Италии, когда был в большом турне), и мисс Филлис, танцующую с принцем на балу в доме знатного лорда. Дамы никогда не уставали слушать рассказы о великолепии, царившем здесь, пока они с матерью голодали в гордой нищете в Нортумберленде. А что до мисс Корделии, то она сидела на табурете у ног тети Аннабеллы, держала ее за руку и тихонько слушала нас с открытым ртом.
Однажды девочка пришла к нам в слезах. Старая песня: тетя Дороти так жестока с тетей Аннабеллой! Девочка сказала, что убежит в Индию и все расскажет дяде-генералу. Она была в таком припадке гнева, горя и отчаяния, что меня вдруг осенило. Я решила, что смогу преподать ей урок о глубокой скорби, которая всех нас ждет в некий момент, и о том, как ее следует переносить, так что я рассказала малышке о любви и терпении мисс Филлис к своему расточительному красивому племяннику. Начав с малого, я в конце концов поведала ей все, и большие глаза девочки медленно наполнялись слезами, они переливались через край и катились по щекам, пока я говорила. Мне не требовалось брать с нее обещание никому не рассказывать об услышанном. Она сказала: «Я не смогу! Даже тете Аннабелле». И до сих пор она никогда не произносила забытого имени, даже при мне, но постаралась стать более терпимой и безропотно услужливой в том странном доме, в который забросила ее судьба.
Мало-помалу, вдобавок к своей чопорности, мисс Мортон побледнела, поседела и состарилась. Миссис Тернер шепнула нам, что, какой бы суровый и бесстрастный вид на себя ни напускала, на самом деле она смертельно больна и тайно ездила к именитому доктору в Драмбл, а тот велел ей привести в порядок дела. Даже ее сестры оставались в неведении, однако миссис Тернер это не давало покоя и она рассказала нам. Еще долгое время мисс Мортон продолжала прививать мисс Корделии дисциплину во время своей недели и ходила по деревне четким солдатским шагом, порицая жителей за слишком большие семьи, за то, что они жгут так много угля и едят так много масла. Однажды утром мисс Софрония послала миссис Тернер за сестрами, а потом достала старый медальон, сделанный из волос четырех мисс Мортон, когда они все были детьми, продела в ушко коричневую ленточку и повязала вокруг шеи Корделии. После чего поцеловала ее, сказала, чтобы она была хорошей девочкой и излечилась от сутулости, что должна бояться Бога и чтить короля, и что сегодня может пойти погулять. Пока девочка смотрела на тетю, удивленная необычной нежностью ее голоса, лицо женщины исказила ужасная судорога, и Корделия в испуге побежала за миссис Тернер. Но когда та пришла вместе с остальными, мисс Мортон снова была сама собой. Она попрощалась с сестрами наедине у себя в комнате, поэтому неизвестно, что им сказала или как сообщила тем, кто считал ее здоровой, что ощутила признаки близкой смерти, предсказанной доктором. В одном сестры были единодушны: и больше мисс Дороти не соглашалась почти ни с чем, – что умирающая завещала свою гостиную, на две ступеньки выше остальных, мисс Аннабелле как следующей по старшинству. Со слезами вышли они от сестры и направились в комнату мисс Аннабеллы, где сидели рука об руку (думаю, впервые с самого детства), прислушиваясь к звону маленького колокольчика, который оставили рядом с ней на тот случай, если в муках ей понадобится помощь миссис Тернер. Но колокольчик так и не зазвонил. Полдень сменился сумерками. Мисс Корделия тихонько вернулась из сада, где уже расползались длинные черно-зеленые тени, а ночной ветер жутко выл среди деревьев, и подсела к кухонному очагу. Наконец миссис Тернер постучала в дверь мисс Мортон, вошла, не услышав ответа, и обнаружила ее в кресле, холодной и мертвой.